Friday, September 03, 2021

Вечность – это ужасно долго, особенно ближе к концу /Matthieu Ricard, Buddhist Monk, Humanitarian, Author & Photographer

Матьё Рикар (Matthieu Ricard, родился 15 февраля 1946 года в Экс-ле-Бен, Савойя, Франция) — буддийский монах тибетской школы Ньингма. С 1989 года - официальный переводчик с французского для Его Святейшества Далай-ламы. Автор нескольких книг, фотограф (см. статью), основатель и многолетний руководитель благотворительного фонда Каруна-Шечен (каруна на санскрите означает сострадание), защитник животных.

Рикар родился в семье парижского философа Жана-Франсуа Ревеля (Jean-François Revel/Ricard, 1924-2006) и художницы-абстракционистки Яне Ле Тумелин (Yahne Le Toumelin, род. 1923).
[Она начала рисовать в 10-летнем возрасте. В 1940 году поступила в Академию живописи. В 1943 году познакомилась с Анри-Картье Брессоном. Летом 1945 года вышла замуж за философа Жана-Франсуа Ревеля (наст. фамилия Рикар). В 1946 году у них родился сын Матье.
В 1947-1948 годах семья жила в Алжире (там в этот период преподавал Ревель). В 1948 году родилась Ив (Ève Ricard), сестра Матьё. (В зрелом возрасте страдает болезнью Паркинсона).
В 1950-1952 переехали в Мехико, где тогда преподавал Ревель. В том же 1952 году брак Яне и Жана-Франсуа распался.
Яне продолжала рисовать (на фото вверху), организовывала выставки и прочие творческие проекты.
С 1969 по 1975 годы Яне, временно прекратив занятия живописью, обосновалась в Индии, в Дарджилинге, расположенном у подножия Канченджанги, третьей по высоте горы мира. В 1985 году художница переехала в Дордонь. В этот период она ушла в затвор, который продлился три года, три месяца и три дня.]

Путь Рикара к тибетскому буддизму начался далеко от Гималаев – в Савойе на юго-западе Франции. Рос он в Париже и его предместьях, воспитывался родителями-агностиками, вращавшимися в центре интеллектуальной жизни Франции. Отец, Жан-Франсуа Ревель (наст. фамилия Рикар) был политическим комментатором, знаменитым своими выпадами и против коммунизма, и против христианства; мать – художница.

В доме интеллектуальной четы бывали, среди прочих, Андре Бретон (писатель и поэт, основоположник сюрреализма), русский композитор Игорь Стравинский, испанский кинорежиссер Луи Бюнюэль. Матье вспоминает: «Мне больше нравилось наблюдать за птицами, заниматься музыкой, играть в футбол. Но, конечно, я обедал за одним столом с этими людьми, видел их, мельком слушал их дискуссии. Позже, когда начал над этим задумываться – я осознал, что не было никакой взаимосвязи, никакой корреляции между определенными умениями или гениальностью этих людей – и тем, что такое быть хорошим человеком».
Рикар привел разительный пример: один из лучших друзей его отца, философ-марксист Луи Альтюссер (Louis Althusser, 1918-1990) «сошел с ума и задушил свою жену»**.
[**Выходец из семьи французских поселенцев в колониальном Алжире, во время Второй мировой войны он провёл пять лет в лагере для военнопленных. Всю взрослую жизнь философ страдал от постоянных депрессий. В 1980 году, во время обострения болезни, Альтюссер задушил свою жену. Остаток жизни провёл в уединении].

В 1962 году 16-летний Матье получил степень бакалавра.
В 1966 году он смотрел документальный фильм о тибетских буддийских ламах, и «увидел, что там сейчас живут двадцать Францисков Ассизских и двадцать Сократов». В 1967 году Рикар отправился в Дарджилинг в Гималаях, где и начался его диалог с тибетским буддизмом.
На фото: мать Рикара и Далай-лама, 2016 год - фото отсюда

Это его мать, говорит Матье, с самого детства заронила зерно интереса «к духовности в целом». Он, в свою очередь, убедил мать поехать с ним в Индию, почувствовать «живую, не из книг, традицию». Она последовала его совету – и, что удивительно, в итоге тоже бросила французскую богему, приняв сан монахини тибетского буддизма.
На фото (источник): Яне Ле Тумелин за работой - фото Анри-Картье Брессона

(В 1967 году Яне поехала в Индию, где стала тибетской буддийской монахиней, получив полное монашеское посвящение от Кармапы XVI в Сиккиме).
Матье, вернувшись в 1967 году из своей первой поездки в Индию, подал заявку в Институт Луи Пастера [частный некоммерческий научный институт в Париже, занимающийся исследованиями в области биологии, микроорганизмов, инфекционных заболеваний и вакцин] и был принят в лабораторию, которой руководил лауреат Нобелевской премии Франсуа Жакоб (François Jacob).
В 1968 году Рикар начал исследовательскую работу совместно с японским ученым Юкинори Хирота (Yukinori Hirota). Открытия в области клеточной генетики позволили Матьё очень скоро защитить докторскую диссертацию (ему тогда было 26 лет). Работая над своей диссертацией в Париже, Матье Рикар каждое лето он проводил в гималайских горах. А сразу после защиты диссертации он перебрался на постоянное жительство в Гималаи. Это было в 1972 году.

Изучал буддизм под руководством духовного учителя Кангьюра Ринпоче (1897-1975) и других тибетских лам. Затем он стал близким учеником и помощником Дилго Кьенце Ринпоче (1910-1991), который также был учителем Его Святейшества Далай-ламы (на фото внизу).
Через своих духовных наставников Рикар познакомился с Далай-ламой, который, спустя несколько лет их знакомства, попросил Рикара (с его родным французским, беглым тибетским и английским) — принять на себя обязанности переводчика. Рикар говорит: «Находиться рядом с Далай-ламой – замечательно, просто невероятно. Самое поразительное – то, что он всегда совершенно ровен, неизменно ведет себя одинаково и с главой правительства, и с гостиничной уборщицей».
Матьё Рикар вспоминает, как сопровождал Далай-ламу во время встречи с тогдашним президентом Франции Франсуа Миттераном (François Mitterrand) в Елисейском дворце: «Обычно после завершения визита все рассаживаются по машинам, президент прощается и уходит. Но Далай-лама прошел по всему двору, пожимая руки караульным, хлопал их по плечам, смеялся с ними. Миттеран не знал, что ему делать – остаться или уйти».
Обсуждать отношения Китая и Тибета Матьё Рикар не стал, сказав лишь: «Я очень надеюсь перед смертью поехать в Тибет еще хоть раз».
На фото: Матье Рикар с отцом, 1999 год

Во Франции имя Матьё Рикара стало общеизвестным в 1997 году – когда он совместно с отцом выпустил книгу «Монах и философ: отец и сын обсуждают смысл жизни» (The Monk and the Philosopher: A Father and Son Discuss the Meaning of Life). Их дискуссия подавалась в ключе «Восток встречается с Западом» и посвящалась вечным вопросам – смысл жизни, сознание, свобода, страдание. Ревель в те годы уже был заметным французским мыслителем, а вот Матьё был малоизвестен. Книга стала бестселлером во Франции и была переведена на многие языки. Рикар вспоминает: «Тогда произошла огромная перемена. Это стало то ли началом моих проблем, то ли открыло новые возможности, уж не знаю. Вся эта история показала, что знаменитость может быть абсолютно искусственной – никто о тебе ничего не знает, а потом вдруг, через несколько недель, тебя начинают останавливать на улице. А меня вообще легко узнать, ведь я в своих монашеских одеждах – словно ходячий флаг».

Через три десятилетия Матьё Рикар все же вернулся к научной деятельности. В 2000 году он принял участие в научной дискуссии под эгидой Института «Ум и жизнь» (The Mind and Life Institute), который был основан в 1987 году известным чилийским нейрофизиологом Франциско Варелой (Francisco Javier Varela García, 1946 – 2001) и Адамом Энглом, американским бизнесменом. Эта некоммерческая организация, со-основателем которой выступает Его Святейшество Далай-лама, занимается исследованиями функционирования мозга и возможностей улучшения качества жизни. С тех пор Матьё Рикар активно участвует в научных изысканиях о позитивном влиянии медитации на сострадание и тренировки ума.
Матьё Рикар — член совета директоров института «Ум и жизнь». Кавалер Национального ордена Франции «За заслуги», которым награжден за гуманитарную работу в странах Азии. Все гонорары, полученные за книги и участие в многочисленных конференциях (а также львиную долю своего времени) Матьё Рикар отдает на благотворительные проекты в Непале, Индии, Тибете (см. www.karuna-shechen.org). В рамках этих проектов более 300 000 человек ежегодно получают медицинскую помощь, образование, социальную поддержку. Матьё Рикар активно вовлечен в дело сохранения культурного наследия Гималаев (см. www.shechen.org).

Помимо этого, веган Матьё Рикар ведет просветительскую работу в защиту прав животных, участвует в конференциях и различных программах, посвященных этой проблеме. Автор книги «Призыв о помощи животным» (A Plea for the Animals, 2016).

***
Фрагменты из статьи (октябрь 2016 года):

В книге «Счастье: Как развить главное в жизни умение» («Happiness: A Guide to Developing Life's Most Important Skill») Матьё Рикар пишет: «Счастье – это умение, ему можно научиться. (...) Поиск счастья – не в том, чтобы смотреть на мир сквозь розовые очки или закрывать глаза на боль и недостатки этого мира… Это очищение от ядов, буквально отравляющих наш ум – таких как ненависть и одержимость». Он говорит, что написал эту книгу как ответ на вопрос, заданный ему из зрительного зала в Гонконге: «Можете назвать хоть одну причину, почему я должен продолжать жить дальше?»

В свои 70 лет [статья датирована 2016 годом - Е.К.] Рикар – международная знаменитость, его ежегодно приглашают на 350 мероприятий и просят дать бесчисленные интервью.

(...) Горы около монастыря в Шенчене. [Монастырь Шечен – один из шести основных монастырей школы Ньингма тибетского буддизма. Основан в 1695 году. Во времена культурной революции был разрушен и только благодаря Дилго Кхьенце Ринпоче в 1950 г. началось возрождение.] Десять лет назад здесь царили беспорядки и стрельба. Было довольно страшно. Но не так страшно, как живущие по соседству тигры и леопарды.

Рикар много говорит о ключах к счастью: сострадании, альтруизме и... нейропластичности. Ученый стремится передать и привить буддийские понятия современному миру, насыщенному громадьём информационных данных. Тем самым Рикар являет собой некое подобие моста между Востоком и Западом, религией и наукой, оптимизмом и мирским цинизмом. Послание Матьё тем привлекательнее, что он вовсе не вышел из тибетской пещеры, не терял связи с нашим современным миром. Да, он – монах, но это не значит, что он не любил кататься на лыжах, или что он не был прекрасным фотографом, или что в юности он не грозился сконструировать клавесин, или не написал книгу под названием «Тайна миграции животных».

Мы движемся по горной тропе, выше над домиком, где меня поселили. Матьё говорит, что иногда из жилищ, расположенных пониже, ему слышен смех монахов – когда те собираются вместе, чтобы поесть. Монахов около десятка, они живут в отгороженной зоне, соблюдая затворы, которые могут длиться до семи лет. (Чтобы моё описание не сделалось похожим на клише, должен отметить, что смех – это своеобразный вид искусства среди монахов. Смеются они часто, словно рапортуя о своем счастье, или о стремлении быть счастливыми, или проявляя радость. Но было в нем и нечто большее. Хоть я и не понимал их родного непальского языка, я понимал их смех. Для монахов смех обладал сотней градаций, разновидностей и артикуляций, у них был свой выразительный смех для каждой ситуации).

Монах Дагпо находился в этом уединении семь лет. Он семь лет нигде не бывал, ежедневно занимаясь одним и тем же: редактировал и сопоставлял сборники древних тибетских текстов. На его рабочем месте лежали подушки, на которых он сидел, и стоял низкий столик с наклонной подставкой для книг. Рядом были разбросаны ручки и маркеры разнообразных флуоресцентных цветов, запасная пара очков, смартфон и большая пластиковая бутылка кока-колы. Тибетская книга состояла из пожелтевших страниц размером с гигантские закладки, на каждой из которых было по шесть длинных строк. Дагпо улучшал книгу (в целом – 70 томов), записывая свои редакторские правки на тибетском языке на новых страницах-закладках, которые затем забирают в монастырь Шечен и печатают. По оценкам Дагпо, работы ему осталось еще месяца на три, – но кропотливой работы. Нередко он целые дни проводит в поиске значений устаревших слов. Он читает другие тексты, чтобы оживить и вдохновить своё прочтение данной книги. А бывало такое, что он падал духом и думал, что всё это – чепуха?
«Вовсе нет», говорит монах. Из этой книги он узнал так много. Когда я спросил его, как он отпразднует завершение своей работы – Дагпо засмеялся с неловкой застенчивостью и сказал, что не знает. Когда я спросил, что он будет делать дальше – ответ был тот же. «Новый путь непременно откроется со временем – кто я такой, чтобы его подгонять?»
Его работа показала мне еще раз, что на Западе мы одержимы утилитарными знаниями. Зачастую – просто глупыми. Матье Рикар называет это «инструментализацией», или использованием людей и знаний для достижения чьих-то личных целей, а не ради поиска возможностей помогать друг другу совместными силами – это еще один путь к счастливой жизни.
Как только мы избавимся от нашего эго, мы начнем смотреть на мир как на место, населенное и другими людьми; некоторым из них может быть нужна наша помощь. Подобное взаиморастворение делает нас всесильными. «Наша привязанность к эго изначально связана с мучениями, которые испытываем мы сами, и страданиями, которые мы причиняем другим. Свобода – нечто противоположное».

От обители монаха Дагпо мы отправились к жилищу Матьё. Горы казались водоворотом солнце-облака-ветер, горячее-холодное, серо-зеленое, с пением птиц и голосами селян внизу. С крутого холма мы спустились к напоминавшему сарай строению, прямо на краю утеса, откуда открывался панорамный вид на долину и лес. Домик был крошечный – всего одна комнатка, буквально, и довольно тесная. Здесь у Матьё был рулон постельных принадлежностей [в скатке, как у солдат или туристов – Е.К.] и маленький комод со всем его имуществом: две монашеские мантии, два свитера, несколько книг, одна-две теплые куртки для поездок в Тибет, куда он время от времени возвращается, чтобы, помимо прочего, заниматься строительство школ. У него была еще лужайка размером с почтовую марку. Если повезёт, он может (быть может) провести здесь пару месяцев в году. Это место, которое Матьё называет домом, единственное место, которое он не разрешил фотографировать или как-либо иначе сюда вторгаться; единственное место, которое для него – священное убежище и источник энергии. Он неохотно покидает его, когда необходимость призывает вернуться в монастырь в Катманду, или во Францию/Индию/Бутан/Тибет, или когда от него ждут, чтобы он еще раз объяснил тому или иному собранию (где-нибудь в Чили или Японии) – как же в этой жизни стать счастливыми. Хотя, говорит Матьё, его и это вполне устраивает.
На фото: Матье Рикар и еще один самый счастливый человек на свете - Йонге Мингьюр Ринпоче

Единственное, что, кажется, удручает Матьё Рикара, – это прозвище, от которого ему не сбежать и к которому он не стремился: «самый счастливый человек в мире». Оно на самом деле его раздражает, хотя раздражение сопровождается улыбкой и неизбывным недоумением. Всё началось с одной статьи в журнале после выхода его книги «Счастье», а СМИ тут же подхватили прозвище. «Я знаю монахов, которые гораздо счастливее меня! Правда. Это прозвище просто абсурдно», решительно повторяет Матьё.
Есть даже элемент личного оскорбления, потому что это предполагает, будто он более развит, чем другие. А он знает монахов из пещер (буквально), которые проводили там по десять и более лет, стремясь обрести блаженное просветление. Был момент, когда, разрываясь между уединением и жизнью буддийской знаменитости, Матьё спросил Далай-ламу, можно ли ему уйти в длительный затвор (исчезновение, о котором он мечтает и которого жаждет), но Далай-лама сказал: «Пока нет». Мир бьется в судорогах, и самое главное, что можно и нужно постараться сделать – предложить миру исцеляющее средство. Далай-лама добавил: «Если они хотят, чтобы ты был самым счастливым в мире – будь им». И Матьё смирился, открывая свои двери всем, включая меня – но он повторяет еще раз: «Я счастлив. Но я знаю людей гораздо более счастливых».

Он встаёт в 4:30 утра и занимается первой из своих ежедневных медитаций. Секс (или потребность в нем) – сродни комариному писку: легко не обращать внимания, говорит Матьё. (Монахи дают обет безбрачия. Сексуальная активность подпадает под категорию «механическое стремление к чувственным удовольствиям», которое заканчивается разрушительной «одержимостью и, в итоге, разочарованием». Есть буддийская поговорка: «Для любовника(цы) красивая(ый) женщина(мужчина) – объект желания; для отшельника – то, что отвлекает внимание; для волка – сытный обед».)
Матьё продолжает: «Не понимаю людей, у которых гаражи битком набиты вещами так, что машину приходится парковать на улице». «Сравнение – убийца счастья. Мы сравниваем себя не с Биллом Гейтсом, а с нашими соседями». Новейшие вещи, машины, путешествия... «Я рад за них. Но зачем им всё это нужно?»
Но разве вам самому комфорт не нужен? Разве вы не летаете бизнес-классом на разные конференции?
«Да, конечно, если приглашающая сторона предлагает, я соглашаюсь. Иногда я должен лететь в Чили и обратно в течение двух-трех суток... Помню, мне как-то предложили пересесть в первый класс, но я сказал: Не думаю, что монаху пристало летать первым классом. Для меня это напрасная трата денег».

Матьё подчеркивает: стремление к комфорту — то, что называется «чувственное удовлетворение» — вовсе не то же самое, что счастье. «Конечно, это не означает, что мы должны лишать себя приятных ощущений или отказываться, если нам предлагают удобства. Это чепуха – глупо отказываться от чего-то, что может принести радость. Но приятные переживания – крайне непостоянны, по своей природе они вовсе не гарантия счастья».
«Мы все отупели от избытка приятных ощущений. Слушать одну и ту же песню часами – совсем не то же самое, что насладиться ею один раз. Вкуснейшая еда, которой слишком много, вызовет тошноту. Жажда обладания и цепляние, стремление удержать – всё это разрушает приятные ощущения. Если вас не заносит, если не перебарщиваете, хорошо – принимайте, что вам даётся».
Но раз попробовав летать первым классом – не забываешь ведь удовольствие от комфорта, так? И в следующий раз, садясь в самолёт, всё время будешь вспоминать об удовольствии, в котором тебе отказано. Это почти метафора западной культуры.
Матьё восклицает: «Да, конечно! Это то, что мы называем “умножать собственные страдания” – всегда сравниваешь, никогда не удовлетворен. В Тибете есть поговорка: Быть удовлетворённым – словно держать сокровище в руке. Найдя, цени его – но если его нет, и не взыскивай».
Он цитирует своего учителя, Дилго Кхьенце Ринпоче: «Караваны мыслей, состояния ума меняются непрерывно, как облака в небе. Но мы приписываем им огромную важность».

«Конечно, мы способны измениться! В нас есть молекулы величия, возможность просветления. Просто некоторые из нас заблудились». Матьё рассказывает о своем друге-монахе, который, стоя на Таймс-сквер перед мерцающим капиталистической мишурой экраном высотой в пятиэтажный дом, сказал: «Они пытаются украсть наш ум».
Вернуть наш ум поможет медитация. Рассказывая об исследовании нейробиологов, в котором он участвовал, Матьё говорит: «Всё прошло нормально». Первая сессия предполагала длиться 20 минут, а Матьё медитировал два с половиной часа. «Но там был еще монах, которого мы вытащили из пещеры в Непале. Вот у него показания были зашкаливающими».
Еще один эксперимент касался старт-реакции (реакция вздрагивания; испуг). Монахам и обычным мирянам надевали наушники, предупреждали, что они услышат громкий звук – и должны постараться нейтрализовать свою реакцию. Старт-реакция, особенно преувеличенная, связана с негативными эмоциями. И снова: монахи могли воспринять звук, реагируя минимально и тут же успокаиваясь. Обычные люди – наоборот.
Матьё объясняет: монахи провели много лет в медитациях на доброту и сострадание – поэтому легко справляются с негативом, не заостряют внимание на страхе и разочаровании – стараются, чтобы эти эмоции миновали быстро и незаметно.
...
«Если я буду держаться за идеологию, то, разумеется, всё, что идет с ней вразрез, становится провокацией. А с альтруизмом вас не волнует идеология, вас волнуют судьбы людей. И тогда легко решать вопросы: если вам небезразлична судьба детей, зачем вы хотите, чтобы в школах было оружие? ...Самое разумное, логичное стремление любого человека – это базовое желание не мучиться, стремление к благополучию. Исходя из этого, всё просто: вы готовы, уступчивы, открыты, деятельны… утилитарны в хорошем смысле слова, не инструментализируете (используя в своих интересах) других». Это и есть начало счастья.

[В монастыре Шечен в Катманду] Мы поднимаемся по лестнице центрального храма, поврежденного при последнем землетрясении. Матье хочет показать мне молельную комнату своего учителя Кхьенце Ринпоче. Мы заходим в помещение на четвертом этаже. В стороне, в сумраке – о, мой бог! — огромная, в натуральную величину восковая фигура Кхьенце Ринпоче во весь его двухметровый рост. Матьё гордится этой копией. Его учитель — который до 55 лет жил в пещерах, а затем вышел оттуда и начал давать учение — поистине был гигантом. На его кремации в Бутане собралось 70 тысяч человек, включая короля, попавшего в транспортные пробки. Матьё показывает место на полу: здесь учитель спал более десяти лет, никакой кровати, никаких пожитков. Живя годы рядом с ним, если учитель просил книгу из библиотеки – Матьё бежал и приносил; учитель просил чашку чая – тоже Матьё. «Это было не трудно». (На фото внизу Матье Рикар и его учитель Кхьенце Ринпоче).
Перед расставанием с Матье мы делаем остановку, чтобы встретиться с Дилго Кхьенце Янгси Ринпоче – инкарнацией старого учителя Матьё, которому теперь 23 года.
После смерти Дилго Кхьенце монах с запада страны сообщил, что видел сон – и что инкарнация учителя может быть найдена недалеко от монастыря Шечен. Были представлены необходимые детали – и мальчика нашли. Матье никак не комментировал происходящее, пока не оказался в дороге – сопровождая мальчика в Бутан. У старого учителя Дилго Кхьенце была привычка: делясь с Матьё чем-то важным, он осторожно брал его за ухо, потирая, как бы говоря: Слушай!
Когда машина подпрыгивала по неровной дороге в Бутан, мальчик, сидевший на переднем сидении, повернулся к сидевшему позади Матьё, улыбнулся и осторожно взял и потер его за ухо. Тогда Матьё понял, что перед ним действительно реинкарнация его учителя.
Подходя теперь к месту, где сидел молодой Кхьенце Янгси, Матьё кланялся и приложил руку юноши к своему лбу. Они поговорили на тибетском. Потом Матьё предложил мне задать вопрос – любой вопрос (как я понял, он сам и переведёт). И я задал довольно глупый вопрос: «Должно быть, не просто ождать, что вы сумеете прожить такую же жизнь, как этот человек-легенда, которого вы не знали, но которым, как утверждают, являетесь
Янгси оживился, ответив на безупречном английском: «И не говорите! Я смотрю на него, он – мой идол. Предполагается, что я – это он. Я слышал все эти истории – про тридцать лет в пещерах, и прочее. Но я еще только готовлюсь к моему первому затворничеству».
Затвор должен продлиться три года, три месяца и три дня, – но Янгси считает, что пока не готов к этому. Он выглядит удовлетворенным. Он говорит о рукописных письмах из своей прошлой жизни, от Кхьенце – свидетельствах проницательности и величия. Он говорит о щедрости, Дхарме, счастье, но это пока репетиция новичка. «Мы, молодые ламы, постоянно теряемся, блуждаем по своим экранам»: его смартфон и постоянное отвлекание внимания – серьезная опасность.
Всё это время Матьё сидит, улыбаясь, с восторгом и долготерпением. Янгси вырастет до уровня учителя. Он был свободен определять собственную судьбу. Он держит своё просветление в собственных руках – как и все мы.

Перед нашим расставанием Матьё процитировал высказывание Будды, которое казалось наиболее уместным в тот момент: «Ворон, который летает вокруг золотой горы, не может не набрать хоть несколько крупиц золота на свои крылья».

***
Отрывки из статьи (июнь, 2020 года):

В наше пост-ковидное время Матьё Рикар – идеальный собеседник. Он хорошо осведомлён об одиночестве, проведя в общем пять лет в созерцательном уединении. Он признаёт: «Для меня ограничение в свободе передвижения, бесспорно, вещь прекрасная. Если усмирить собственный ум – такое время не покажется тяжким и сложным».
В начале мая 2020 года Матьё Рикар вылетел из Непала, где постоянно живет в монастыре Шечен (Shechen Tennyi Dargyeling), последним рейсом, организованным французским посольством в этой стране. Он вернулся в Дордонь, что на юго-западе Франции, побыть со своей 97-летней матерью (на фото внизу Рикар и его мать).
Ныне покойный отец Рикара написал целую гастрономическую антологию («Культура и кухня: путешествие по пищевой истории») – а Матьё признаётся: «Я совершенная противоположность отцу. Через десять минут уже и не помню, что я ел – для меня это не так важно».
Рикар веган (строгий вегетарианец): «Не хочу, чтобы ради меня мучились и умирали другие животные».

По поводу ограничений, связанных с пандемией, Матье Рикар говорит: «Я считаю, нам нужно быть смиренней. Есть очень много людей, которые столкнулись с немыслимыми трудностями, связанными со здоровьем, финансами, семейными отношениями. Было бы высокомерно – комментировать ситуацию, когда столь многим людям очень трудно. Однако есть категория людей, которые не слишком пострадали материально, – но и они дезориентированы. Ультрамикроскопическая частичка нас низвергла, пошатнув иллюзию, возведенную человеком современным. Нас обуревает крайне самонадеянное и заносчивое мнение, будто мы выделились, оторвались от мира природы. Мы – хозяева вселенной, мы посылаем людей на Луну, мы можем влиять на гены. Кажется, что мы непобедимы».

Его страшит трансгуманизм, апологеты которого ратуют за радикальное увеличение продолжительности человеческой жизни. Матьё рассуждает: «Представить только, что Дональда Трампа избрали в президенты в 50-й раз! Или что Лайонел Месси забил свой 50-тысячный гол! Скучища какая. (мы с ним смеёмся) Конечно, я люблю своё уединенное жилище – но на тысячу лет? Как любит повторять моя мать, “Вечность – это ужасно долго, особенно ближе к концу”».

Его выступление (TED talk) под названием «Привычки счастья» (“The habits of happiness”), записанное в 2004 году, просмотрели более 9 миллионов раз. Матьё проводит четкую грань между счастьем, которому можно научиться и развивать в себе – и удовольствием, которое зависит от времени, места и других условий – и истощается почти сразу после того, как ты его испытал.
Матьё рассуждает: «Сегодняшняя тенденция – стремление к гедонистическому счастью. Все одержимы статусом, богатством, имиджем; растет влияние соц-сетей, этого окна нарциссизма. Гедонистическое счастье, как правило, завершается неудачей. Это как бег на месте на беговом тренажере... Тебе всегда мало, всегда хочется большего, имеешь одно – хочется иметь два».
Рикар активно пропагандирует тренировку ума посредством медитации. Он участвовал в исследованиях Ричарда Дэвидсона (Richard Davidson), нейробиолога из университета Висконсин-Мэдисон (на фото вверху Матье Рикар с ним рядом), которое показало: с течением времени медитации способны изменить мозг, улучшая эмоциональное и физическое самочувствие.
О прилипшем к нему звании «самого счастливого человека на земле» Рикар говорит: «Это самая смешная шутка на свете. Как ученые могут знать уровень счастья семи миллиардов человек на земле? Это безумие. Да и вообще, сравнивать разных людей нельзя. Конечно, это лучше, чем если бы меня называли самым несчастным на планете – но все равно это глупость».

У него постоянно допытываются: в чем «секрет» медитации? Матье отвечает: «Ничего мистического тут нет. Необходима практика. Любое решение, которого можно достичь легко и быстро, за три недели – забудьте. Здесь как с игрой на пианино – требуется практика, надо упражняться... Никаких секретов. На это уходит вся жизнь, – но это того стоит».

Рикар твердо убежден: прежде всего мы обязаны решать проблему изменения климата, «главную проблему 21-го века». Говоря о карантинных мерах во времена пандемии, Матьё отмечает: «Взгляните, реакция на действия по охране здоровья граждан показала, что главы и правительства могут принимать весьма суровые меры – и люди готовы слушаться. Так почему не использовать такие же решительные меры для решения еще более важных, чрезвычайно важных вопросов – окружающая среда, изменения климата, утрата биоразнообразия? Всё перечисленное принесет гораздо больше бед. Необходимы немедленные действия. Пока еще будущее нас не бьёт. Проблема с окружающей средой в том, что когда нас как следует ударит – действовать будет уже поздно».

Разговор зашел о его планах. Десятки лет Матьё Рикар фотографировал и каталогизировал гималайские тексты и рисунки. Он планирует осенью вернуться в свои горы. Он отошел от ежедневного личного руководства своим 20-летним детищем – гуманитарным фондом, обеспечивающим образование, здравоохранение и соцподдержку в Индии, Непале, Тибете (Каруна-Шечен). Сейчас он занят работой над книгой-свидетельством «о том, чтó такое провести долгие годы рядом с величайшими буддийскими учителями».

«Масштабных планов я не строю. Мне 74 года, время вернуться в затворничество. Не хочу умереть на борту самолёта, мне нужны несколько лет спокойной жизни. Время ликовать и готовиться к смерти, в мирном и радостном настрое. Хорошая смерть венчает хорошую жизнь. Я на это надеюсь».
В буддизме подчеркивается, что смерть – естественная составляющая жизненного цикла. Матье рассуждает: «В современных западных обществах люди не готовы к смерти, потому что мало задумываются о хрупкости и недолговечности человеческой жизни. И никто не развивает в себе те внутренние качества, которые необходимы, чтобы встретить смерть безмятежно. В буддизме – мы постоянно думаем о смерти. Здесь нет ничего патологического. Это просто помогает ценить каждое уходящее мгновение. Почему так много людей, которым поставили смертельный диагноз и сказали: проживете еще год – почему все говорят, что это был самый полный, самый насыщенный год в их жизни? А ведь можно так жить всегда, постоянно ценить это. Лучше всего – думать о смерти, чтобы просто наслаждаться, ценить каждое мгновение жизни».

Поиск материалов, перевод с английского – Елена Кузьмина © http://elenakuzmina.blogspot.com/

Использованные источники (помимо указанных выше):

Wednesday, September 01, 2021

Ода красоте – фотографии Матьё Рикара/ Matthieu Ricard photography

источник: Beauty beyond Beauty

Матьё Рикар (Matthieu Ricard), тибетский монах, учёный, фотограф; родился в 1946 году во Франции. С 1972 года живет в Гималаях. На протяжении последних трёх десятилетий неустанно и скрупулёзно запечатлевает на плёнку великих буддийских учителей, а также природу и людей этого края. По словам знаменитого фотографа Анри Картье Брессона (Henri Cartier-Bresson): «Фотокамера Матьё и его духовная жизнь составляют единое целое, откуда и возникают все эти изображения, мимолетные и вечные».

Марк Магилл (Mark Magill) побеседовал с Матьё Рикаром перед открытием его фотовыставки в Художественном музее Рубина (Rubin Museum of Art; музей гималайского и тибетского искусства в Нью-Йорке, США).

Матьё Рикар:
Для меня фотография всегда была гимном красоте. Это ощущение значительно усилилось и углубилось, когда я больше узнал о буддийской философии и практике. Согласно буддийскому учению, в каждом живом существе заложена природа Будды. Естественное состояние ума, не искаженного влиянием негативных мыслей – это совершенство; позитивные качества (например, добросердечие) отражают подлинную и основополагающую структуру человека. Поэтому в своих фотографиях я надеюсь показать красоту человеческой натуры. Даже в сильных мучениях можно найти достоинство и красоту; даже в столкновении с разрушением и гонениями может быть надежда. Это особенно справедливо в отношении тибетского народа, который сумел сохранить радость, внутреннюю силу, уверенность, – несмотря на то, что Тибет подвергся человеческому и культурному геноциду. Самое важное для меня – пробуждать надежду и уверенность, потому что именно в этом сильнее всего нуждается современный мир, этого больше всего не хватает.

В 1967 году я впервые поехал в Дарджилинг в Индии и встретил там моего первого духовного учителя, Кангьюра Ринпоче (Kangyur Rinpoche, 1897-1975). После его смерти в 1975 году, я провел 12 лет рядом с Дилго Кхьенце Ринпоче (Dilgo Khyentse Rinpoche, 1910-1991). Это был образец духовного наставника, внутреннее путешествие которого привело его к невероятным глубинам знаний и сделало воплощенным потоком любящей доброты, мудрости и сострадания. Я жил рядом с ним в Бутане, Индии и Непале, а также трижды сопровождал его в поездках в Тибет. Позже я еще десять раз бывал в Тибете. На протяжении многих лет я делал портреты моих учителей и окружающего их мира. Меня вдохновляла возможность показать, поделиться его невероятной красотой, силой и глубиной.

Поскольку в руках у меня почти всегда была фотокамера, а кроме того я делал аудиозаписи большинства учений, которые давал Дилго Кхьенце Ринпоче, он иногда подшучивал, говоря, что если когда-нибудь в иконографии появится моя тхангка (буддийская икона) – то на ней я буду изображен с фотоаппаратом в одной руке и с диктофоном – в другой. Чаще всего Кхьенце Ринпоче вообще не обращал внимания на мои фотографии, но иногда он гримасничал или как-то еще поддразнивал меня.
Перед тем, как Кхьенце Ринпоче собирался вернуться в Тибет в 1985 году – после тридцати лет в изгнании – он велел мне взять с собой большой запас фотоплёнки и заснять более 10 000 священных изображений (миниатюрных и полномасштабных картин) — которые пережили китайское вторжение и последовавшее за этим уничтожение тибетского буддийского наследия.
В другой раз во время нашего затвора в монастыре «Гнездо Тигрицы» (Паро Таксанг) в Бутане мы сидели на балконе. Кхьенце Ринпоче указал на красивую сценку и велел мне её сфотографировать. На сером фоне ущелья цепочка завернутых в красные одеяния монахов зигзагами карабкалась вверх по узкой тропе. Это был единственный раз, когда Кхьенце Ринпоче предложил мне сделать «художественное фото».
Я могу месяцами не делать ни одного фото. Мне скучно что-то снимать, если нет подходящих условий. Но потом наступает день, когда люди, места, свет возникают в такой красе, что я просто не могу удержаться и не сфотографировать, стремясь поделиться этим зрелищем с другими. Затем я стараюсь использовать весь потенциал ситуации. Длительное время я был минималистом, делал очень немного снимков. Будучи экспатриантом, живущим на Востоке и практикующим буддизм, я был стеснён в средствах, плёнки было очень мало. Я едва использовал за год 15-20 катушек и уделял огромное внимание каждому кадру. В последнее время я немного расслабился, тем более что с прошлого года я начал пользоваться высококлассной цифровой камерой. Но я продолжаю неутомимо отбирать только те снимки, которые мне нравятся, и немедленно удаляю большинство остальных. В настоящее время я фотографирую пару месяцев в год, когда езжу из Непала в Тибет.

Фотография помогает бросить беглый взгляд на непостоянную и иллюзорную природу этого мира, а также раскрывает заложенный в нас богатый потенциал. Красота дает ощущение неограниченности, полноты. В зависимости от обстоятельств, это может выражаться в качестве обычного удовольствия, или как глубокое удовлетворение бытием. Любовь и альтруизм – это прекрасно, а вот ненависть и зависть – неприглядны. Только взгляните на красивое лицо, когда его искажает ненависть или зависть. А когда видим благородное создание, лучистого духовного наставника – мы интуитивно понимаем, что рядом с нами – великая духовная красота. Это позволяет нам ощутить, что просветление существует, и что мы можем его достичь.
На фото вверху: Матьё Рикар

В конце концов, созерцающий высшую природу явлений йог воспринимает все формы как проявления первозданной чистоты, все звуки – как отголоски пустоты, все мысли – как взаимопереплетения мудрости. Он не делает больше различий между красивым и уродливым, между гармоничным и диссонирующим. Запредельная красота стала вездесущей. Говорят ведь: тщетно искать простой булыжник на золотом острове.

Перевод с английского – Елена Кузьмина © http://elenakuzmina.blogspot.com/

Monday, August 30, 2021

«Ты с этим смиришься». Ярость тяжелой утраты/ The rage of bereavement (1996), part 2

Отрывки из книги Вирджинии Айронсайд; источник 'You'll Get Over It' – The rage of bereavement (1996)

Окончание; см. начало

Глава: Страх
«Никто никогда не говорил мне, что горе так похоже на страх. Я не боюсь, но мои ощущения похожи на испуг. Та же дрожь в желудке, то же беспокойство, зевота. Я постоянно сглатываю. Иногда это напоминает легкое опьянение или замешательство. Словно между мной и внешним миром – подобие невидимой завесы. Мне трудно воспринимать слова окружающих. Или, скорее, трудно хотеть их слышать. Это так неинтересно. В то же время, я хочу, чтобы другие говорили обо мне. Меня ужасают минуты, когда дом бывает пуст. Если бы только они разговаривали друг с другом, а не со мной...»
(К. Льюис, «Боль утраты». 
На фото - англ. обложка этой книги)

Скорбящие родители внезапно начинают паниковать, если их дети садятся за руль. Родителям может быть нестерпима мысль, что их близкие выйдут куда-то. Они начинают по-детски боятся, что никогда больше их не увидят. (...) Пугают любые изменения, и для овдовевших партнеров этот страх может иметь первобытную природу. Как дети, они могут страшно бояться «остаться одни».

Глава: Бессилие и вина

После столкновения [в случае смерти кого-то близкого] с бессилием, [у скорбящего] возникает естественное искушение «делать что-нибудь». Поэтому похороны могут иметь целительное воздействие. Всего через день после смерти жены один мой овдовевший друг (находясь в маниакальной стадии, которая тоже характерна для людей, потерявших близкого) вдруг окунулся в необузданную, энергичную деятельность, рассуждая – устроиться ли ему на волонтёрскую должность, переехать ли в новое жилье, завести ли собаку. В отчаянии он пытался обрести хоть какой-то контроль над своей разбитой жизнью. При этом его душевное равновесие было полностью нарушено. Неудивительно, что все консультанты, работающие с людьми в трауре, советуют на протяжении как минимум года после смерти любимого человека не вносить никаких радикальных изменений в свою жизнь – каким бы сильным ни было искушение «делать что-нибудь».

Одна из причин, по которым [скорбящим] людям необходимо так много говорить о смерти кроется в том, что их мучит навязчивое желание вернуть себе контроль – снова, снова, снова и снова. Разговоры с людьми – эта потребность порождена не только желанием выговориться, или нуждой в сочувствии, или как средство утопить правду глубоко внутри. Это способ вернуть в свою жизнь контроль, могущество. У вас нет власти над смертью, – но есть власть над этой историей.

Песенку «если бы только...» скорбящие поют даже в том случае, когда усопшему было сто лет, и смерть наступила просто от старости. «Если бы только» – колыбельная, которая предлагает жутковатое утешение, скрашивая страшную правду: когда приходит смерть, мы бессильны. Чтобы её предотвратить – сделать нельзя ничего, ничего вообще.

Доктор Р.М. Янгсон (Dr R.M. Youngson) в книге «Горе: восстанавливая жизнь после тяжелой утраты» (Grief: Rebuilding Your Life after a Bereavement) пишет: «Интенсивность вашего горя – мерило глубины, серьезности вашей утраты, а не добродетелей умершего. Тот, кто недавно умер, не сделался в одночасье святым». (...) Вина, испытываемая по какой угодно причине, и какой бы понятной она ни была, – эмоция безусловно отрицательная. Она похожа на изнурительную болезнь.

Глава: Ярость

Гнев, не направленный ни на что конкретно, хуже всего своей крайней обременительностью и непредсказуемостью. Это как нести кучу дерьма в очень тонком пакете, который в любую минуту может порваться.

Мэри Стотт (Mary Stott) написала после смерти мужа: «Ярость закрадывается, когда мы этого не осознаём. Возвращаясь из Лондона, я шла по переполненному вагону и видела людей, которые смеялись, разговаривали, читали и спали... и что-то у меня в голове ненадолго вышло из строя. Их нормальность казалась мне жуткой. Я была во враждебной стране, была врагом-чужестранцем».

Ярость – эмоция довольно антисоциальная, даже если направлена на объекты, которые её стóят. Ярость, гнев, злость – не так просто разделять и понимать такое. Друзья предпочтут слушать по телефону ваш плач, а не желчные извержения.
Поэтому мало удивительного в том, что большинство людей держат злые чувства при себе – гноясь изнутри. И мало удивительного в том, что зачастую такие люди совершенно подавляют недобрые чувства, кидаясь в безумные панегирики по усопшим близким. Вместо ярости, направленной на умершего – они фантазируют о том, каким чудесным он был; вместо того, чтобы выразить свою злость – они тратят целые состояния на похороны, маскируя мощь собственных гневных чувств. Они говорят только о хороших чертах умершего; они не терпят и слова, сказанного против них; они плачут и поклоняются у ног усопшего... часто после этого они заболевают и думают: «О, теперь я еще и заболею! Вдобавок ко всему прочему!». Хотя на самом деле они больны от подавленного гнева и отвращения.

Глава: Страдания…

Не все люди испытывают горе и печаль. Вместо этого продолжительное время они могут просто чувствовать себя «ужасно». И даже в тех случаях, когда скорбящий человек по-настоящему горюет – это не всегда случается в «подходящее» время, а может быть отсрочено, иногда на целые годы. Например, глаза овдовевшей женщины могут оставаться сухими, пока у неё остаётся преданная немецкая овчарка мужа, за которой надо ухаживать. “Какая она сильная”, говорят её друзья. (“Какая она бессердечная”, думают они). Но когда немецкая овчарка умирает – глубины преисподней выворачиваются на поверхность. (“И какая же странная она”, думают её друзья: “рыдает о собаке отчаяннее, чем о муже!”) Но хотя она (предположительно) плачет из-за овчарки – вероятно, вдова просто искусно отсрочила скорбь об умершем муже, перенеся свои чувства к нему – на собаку. А когда и собака умерла – вот тут всё и началось.

И вообще, о чем мы скорбим? Обычно – о миллионе и одной самых разных вещей, из которых лишь одна причина – это недавно умерший.
Однажды умер отец одного человека, и эта смерть оставила его равнодушным. Он ничего о ней не думал. А полтора месяца спустя умер садовник их семьи, к которому этот человек был очень привязан. И он был вне себя от горя. А также вне себя от замешательства и стыда, потому что его скорбь выглядела совершенно неуместной. Горевал ли он по отцу, оплакивая садовника? Или он плакал о том, каким его отец НЕ БЫЛ? – оплакивая славного старика-садовника, растившего и питавшего деревья и почву так, как его отец никогда не растил его самого? Плакал ли он об утрате отца, которого у него никогда не было? Или же (так часто очевидное упускают из виду) он горше плакал по садовнику просто потому, что больше его любил?

Каждая тяжелая утрата (включая смерть моего отца) вызывала в памяти другие, давние потери. (...) Конечно, люди, которые в детстве перенесли серьезные утраты, которые не смогли должным образом разобраться в своих чувствах, или не сумели хотя бы раз и навсегда оставить эти эпизоды в прошлом – они, пожалуй, наиболее остро переживают каждую последующую потерю, каждая новая утрата бьет их сильнее, как всё более и более крупный снежный ком, набирающий на себя по пути всё больше горя и ужаса.

Правда в том, что не все скорбящие оплакивают недавно умершего. Чем гармоничнее ваши отношения с жизнью, чем глубже вы живете в настоящем, в «здесь-сейчас» – тем меньше эмоциональный багаж, который вы с собой несёте по жизни; чем счастливее были ваши отношения с недавно умершим – тем легче испытывать грусть, а затем жить себе дальше. Но чем ущербнее были отношения, чем сильнее эмоциональный дискомфорт, испытываемый от жизни тем, кто понёс утрату – тем тяжелее будут последствия смерти. Одна женщина рассказала: «Моя подруга всю жизнь ужасно обижалась на свою мать, но когда та умерла и я сказал: “Теперь тебе, должно быть, стало легче”, – она, к моему изумлению, разрыдалась. Она была по-настоящему глубоко и искренне опечалена».
(...) Люди склонны горше оплакивать плохие отношения, чем хорошие; сюда же часто добавляется смутное чувство вины.

Когда умирает супруг, можно тосковать не только от того, что скучаешь по общению с ним. Можно почувствовать себя одиноким, потому что потерял всё, чем он тебя обеспечивал. Бывает, что наш спутник играет роль матери, отца, сына, дочери, защитника, кормильца, неудачника, усилителя нашего эго... Любая смерть близкого родственника, от супруга до ребенка и родителя, толкает нас к новой роли, а мы скучаем по привычной старой. Но слёзы вызывает именно одиночество... 
(...) Некоторым супругам особенно не хватает утешительной физической близости. Одна вдова, говоря о своем одиночестве, сказала: «Ко мне никто больше не прикасается. Не только в смысле секса – просто по-человечески».

Когда умер мой отец, одиночество ударило меня кувалдой. После известия о его смерти первое, что мне захотелось сделать, – это позвонить ему. Он был бы изумлен и полон сочувствия. «Бедная ты, бедная», сказал бы он. «Какой ужас. Заходи ко мне, когда хочешь... И все эти жуткие гробовщики, а потом похороны... А викарии с их ящеричными шеями, болтающимися в несоразмерных пасторских воротниках, с их масляными улыбками... Жду–не дождусь услышать твой рассказ об этом!» Одиночество от сознания, что я не могу поделиться с ним всеми «черными» историями о его похоронах, было гораздо грустнее самих похорон.

Иногда горе бывает не из-за умершего, а вместо него.

Есть такая жестокая современная школа мысли, которая утверждает: если не выплачетесь, с вами случится нечто ужасное. Это называют «целительными слезами». «Поплачьте как следует – и всё будет в порядке». Конечно, выплакавшись, можно успокоиться – на время. Но слезы не самоцель. В конце концов, некоторые люди навсегда застывают в своем горе, продолжая плакать до самой смерти. Вот вам целительная сила слёз.

Романистка Дебора Моггах (Deborah Moggach) после смерти её спутника Мэла Кэлмана [Mel Calman, 1931-1994, скоропостижно скончался от сердечного приступа в лондонском кинотеатре, во время просмотра фильма «Путь Карлито»; Дебора находилась с ним рядом] писала о похожем ощущении тщеты и пустоты:
«Горе – чужая страна. Пересекаешь границу, и нет пути назад. Помню, в последние дни заглядывала в дневник и видела записи о назначенных встречах. Для чего? Для кого? Для меня.
Зашла в скобяную лавку купить штопор, и остановилась у витрины, набитой разными приспособлениями. Все были предназначены для каких-то ничтожных глупостей. Я думала: Мэл умер, а кто-то всерьез решил изобрести что-то для разрезания пиццы и извлечения косточек из вишен. Зачем?
Чувствуешь себя слабой и пожилой, боишься автомобильных гудков и криков на улице. Боишься официальных писем – из банка, по поводу парковки, – потому что они кажутся невероятно сложными».


Фрэнсиc Партридж [Frances Partridge, 1900-2004] писала в своих дневниках после смерти мужа [в 1960]: «Мои страдания – чудовищная кислота, которая разъедает мыслительные процессы, уничтожает память и замедляет реакцию – это попытка мозга совершить самоубийство».

Иногда легче плыть по-собачьи во мраке, чем выбраться на берег. А может, на берег выбраться невозможно. В любом случае, редко когда это выбор самого человека, пережившего утрату. Если человек – из числа попавших в капкан скорби навечно, нам следует уважать его чувства.

Глава: …и другие ответные реакции

Некоторые люди не скорбят, пока бодрствуют – но горе настигает их в невыразимых снах. Это не просто сны, которые еще час или два после пробуждения остаются со сновидцем.

Нередко возникает чувство понятного облегчения. Если человек всю жизнь надоедал нам – отчего не исполниться радости после его смерти? Если кто-то причинял вам несчастья – выйдите в люди и возрадуйтесь. Если человека мучили адские боли – после его смерти будет немного грустно; но если в вас есть хоть толика человечности, вам будет легче, и за него, и за себя. (...) Смерть известна как великое табу. Но еще большее табу – испытывать радость или облегчение в случае смерти. Это просто «за гранью». Люди не хотят такого слышать.

Если реакция взрослых людей на смерть – это территория неизведанная, то реакция детей – тайна еще бóльшая. Часто они могут горевать и плакать в соответствии с так называемыми «нормами» поведения. Естественно, детей следует поощрять к этому, вместо того, чтобы стараться искусственно развеселить их неприемлемыми походами в зоопарк и Макдональдс. На самом деле дети, как правило, быстрее взрослых оправляются даже от самых ужасных бедствий, но только если они свободны делать это по-своему, и если, при желании грустить или вести себя необычно, дети не чувствуют подавляющего/запретительного влияния взрослых.

В первые дни или недели после смерти близкого человека – некоторые люди могут ужасаться тому, как много они смеются. Смеются, будто их прорвало. Визжат от смеха. Шок смерти делает всё живее и ярче; мы гораздо острее, чем всегда, осознаём собственные эмоции, чувствуем себя «здесь и сейчас» в мире, где обычно действуем как роботы. Наши чувства обостряются, и, поскольку смех и слезы – добрые союзники, неудивительно, что вокруг похорон, особенно в дни шока, нередко царит своеобразная весёлость.

Глава: Завещания и пожитки

Каждый из нас по-своему справляется с утратой, поэтому если вам помогает сохранение вещей умершего – сохраняйте; если вам лучше их выбросить – выбрасывайте. Психологи хотят, чтобы мы поверили, будто люди, всё сохраняющие, пытаются отрицать произошедшее. И угадайте, что говорят о тех, кто всё выбрасывает? Ага. Они тоже отрицают. Они либо переписывают историю («На самом деле он был никудышным партнером, так давайте-ка избавимся от него, потому что я по нему не очень-то скучаю»), либо вообще отрицают существование этого человека.

Глава: Они не знают, что сказать

«Утрату любимого человека... разделить с кем-то можно лишь отчасти... труд скорби по самой своей природе происходит в ночные часы, в уединенных и потаённых уголках разума». (Энтони Сторр, английский психиатр, писатель)

Публичный страх смерти очень заметен в объявлениях колонки «Смерти» в издании «Таймс». Слово «умер(-ла)» используется очень редко.

Одна вдова рассказывает: «Вскоре после смерти моего мужа я зашла к сестре. Знаю, она была опустошена смертью нашей матери, случившейся двумя годами ранее, но такой её реакции я не ожидала. “Не приноси сюда своё горе!” – воскликнула она, когда я стояла на пороге. Я повернулась и ушла, и с тех пор с ней не разговаривала».
Возможно, её сестра боялась собственного чувства утраты, которое готово было появиться как разбуженный дракон из пещеры; а может, ей, как и многим, просто невероятно трудно справляться с эмоциями других людей. Это не потому, что они злые. Просто они смущаются, робеют или терзаются при виде слёз или проявлений гнева человека в трауре. Им кажется, что если они упомянут о смерти, вы расстроитесь, а поскольку не хотят огорчать вас, они молчат. Люди не понимают: человек после тяжелой утраты просто умирает от желания говорить.

«Некоторые думают, что если не вспоминать об этом, то вы перестанете об этом думать, – делится один из скорбящих по своему умершему ребенку. – Но на самом деле, если можно поговорить – скорее наступит период, когда вы перестанете неотступно думать о своей утрате. Мы видимся с друзьями, – но они даже не касаются этой темы. А мы только об этом и хотим говорить – ни о чем больше».

И всё же, несмотря на глубоко личный характер переживаний, несмотря на почти-невозможность получить «правильную реакцию», мы, словно мотыльки около пламени, пытаемся довериться, открыться людям, объяснить, повторить, поделиться, обрести подобие целебного бальзама от кого-то извне – пусть это будет только лишь признание факта нашей утраты.

Когда мы говорим о своих чувствах после тяжелой утраты, если реакцией будет что-то кроме молчания или страха – мы почти наверняка получим неправильный отклик. В 85% случаев скорбящий получает в качестве ответа словесную пощечину (как он считает) – и дело лишь ухудшается отсутствием дурных намерений со стороны собеседника, которым “руководила доброта”. Правда в том, что мало кто способен искренне посочувствовать, когда речь идет о смерти. Поэтому благонамеренные, но крайне обидные замечания других – еще одно бремя, которое приходится вынести скорбящему человеку. 
Поскольку человек в трауре – крайне чувствителен, получив пусть даже минимально-неуместный совет со стороны он сразу обидится.

Один из «благонамеренных» дружеских комментариев: (...) «По крайней мере, у тебя есть дети / живопись / работа…» Но всё это у меня было и раньше – и к тому же был жив тот, кто теперь мёртв. Такое утешение – все равно, что сказать тому, кому отрубили руки: «Ну, по крайней мере, у тебя есть ноги».

Преподобный Олумиде (’Seye Olumide), чьи пятеро детей погибли при пожаре, в своей статье «Внезапная смерть детей в результате стихийных бедствий: личное мнение» (‘The Unexpected Death of Children through Disaster – a Personal View’) пишет о тех, кто пытается навязывать скорбящим те или иные реакции:

«Есть определенная группа людей, и профессионалов и нет, склонных к шуму и суете. Они хотят проинформировать скорбящего о предписанных эмоциональных и диетических нуждах. Плакать хорошо. Питаться – замечательно. Чай особенно полезен. Вы должны выговориться. Алкоголь необходим, но лишь в умеренных количествах. Отсутствие слёз – самый нездоровый симптом подавления эмоций или отсроченного шока. У того, кто недавно потерял близких, мысли в беспорядке, – поэтому давайте считать их инвалидами; любая самостоятельность не одобряется; они сойдут с ума.
Всё перечисленное я оспариваю. Выплакаться – хорошо для физического состояния скорбящего (при наличии способности плакать; у меня ее не было) – но только в одиночестве или в объятиях любящих друзей и родныхв. На публике «выступать» нет необходимости. Пища в течение нескольких дней бывает не нужна; хороший определитель потребности – ваш желудок. Чай, кофе, вода, фруктовый сок хороши, но не обладают целебными свойствами. Алкоголь – позволительная слабость, если злоупотреблять им в исключительных случаях. Отсутствие рыданий может означать самое разное – от чрезмерной занятости (срочными практическими вопросами) до нежелания плакать в присутствии незнакомых людей…»


Иногда, чем ближе родственники усопшего – тем меньше их способность утешать, потому что они тоже скорбят – по кому-то другому. Как сказал партнер одной погибшей женщины: «Нам было очень сложно, потому что мы скорбим каждый о своем. Её родители горюют о своем ребенке, когда-то игравшем с кроликом. А я оплакиваю женщину, с которой собирался разделить остаток жизни. Мы скорбим по разным людям. А учитывая накал страданий, когда кто-то не понимает твоих чувств, – это усугубляет боль».

Письма с соболезнованиями могут помочь увидеть позитивную сторону. А также понять, откуда (извне) скорбящие люди черпают наибольшую поддержку и утешение. Дело не столько в том, чтó люди говорят в этих письмах (хотя редко кто осмеливается высказывать дурацкие замечания письменно), сколько в самом акте – нужно найти лист бумаги, достать ручку, что-то записать, сунуть листок в конверт, наклеить на него марку и опустить в почтовый ящик. Сам процесс написания этих писем приносит гораздо больше утешения, чем их содержание. «Поддержка и утешение выражаются в том, что эта стопка писем доказывает: ваше горе имеет хоть какую-то важность, пусть даже кратковременную», пишет Мэри Стотт.
Письма – ощутимое, вещественное доказательство жизни, которую вы прожили вместе с их отправителями.

Хорошие друзья – это люди, которые готовые слушать подробности о смерти, снова, снова и снова. Хорошие друзья – это люди, которые вас обнимают и говорят: «Мне очень жаль. Не знаю, что сказать», вместо того, чтобы придумывать банальности.
Также друзьям не следует недооценивать то огромное облегчение, которое может принести практическая помощь. Надо быть поистине суперзвездой экстрасенсорных способностей, чтобы не обидеть скорбящего человека словами. Но помощь по дому, выполнение несложных заданий – никто не истолкует неправильно доброту, скрывающуюся за такими практическими жестами. Но важно, чтобы помощь оказывали, не ставя никаких условий.

Хорошие друзья никогда не говорят: «Если я могу что-то сделать, дай знать». Этого мало. Хороший друг предлагает что-то конкретное, или просто оглядывается вокруг, видит, чтó можно сделать – и делает. Приготовить поесть, сделать покупки, убирать в доме, подвезти – или, самое полезное, предложить помочь разобрать вещи умершего.
Но проблема в том, что другие не узнáют о том, что они вам нужны, пока вы им не скажете. И конечно, тогда вам придется о помощи просить – а это всегда сложно.

Глава: Кто я теперь?

«Я зашел в супермаркет. Посмотрел на то, что набрал в тележку. Я купил всё, что нравилось Дереку. У него были своеобразные пищевые фетиши, только черешня или только роллы [сырое маринованное филе сельди]. Я выложил всё обратно на полки и задумался: “А что именно нравится мне?” Казалось, мне нужна психотерапия, потому что я потерял представление о том, кто я такой. Я всё спрашивал себя: “Чем я люблю заниматься?” Дереку не нравился включенный телевизор, он не любил шум. А может, мне нравится телевидение? Меня пугало то, что я этого не знал. Я думал, что обезумел», – пишет Кит Коллинз (Keith Collins, 1964-2018), друг режиссера Дерека Джармана (Derek Jarman, 1942 – 1994) после его смерти от СПИДа.

(...) вместе с переживанием тяжелой утраты меняется прошлое.

Особенно сложно для партнеров усопших восстановить свои позиции, если на протяжении времени партнерства сами они не были сильными личностями. Научиться говорить «я» вместо «мы» – болезненная задача для тех, кто врос друг в друга и сделался неотделим.

Когда умер мой отец, и я внезапно осталась без родителей, я почувствовала себя брошенной на линию огня. Будто все эти годы я сидела в окопе, покуривала сигареты и заваривала чай в походном котелке, а тем временем всех наверху перестреляли. И мой офицер вдруг закричал: «Давай, Айронсайд! Вперед!» Теперь я была на земле без родителей, с кишащими повсюду снайперами. Я стала следующей. Мы должны признать тот факт, что умрем, – и умрем в одиночестве.

Есть школа мысли, которая не одобряет идею о том, что смерть – это просто ужасный, мерзкий опыт, который несет с собой обычно лишь печаль, вину, гнев и боль. Утверждается, что это лишь часть истории. Нет худа без добра, у каждой тучи есть светлый краешек. И когда дело касается тяжелой утраты, этот краешек преподносят как некое обогащение. Можно найти аргументы в подтверждение того, что смерть срывает шоры с наших глаз, – но мысль о том, что смерть обогащает, думаю, всего лишь еще одно ложное утешение, эвфемизм для вскрытия суровой правды жизни, и эвфемизм столь же слащаво-гадкий, как фразы вроде «переступить черту», «проиграть» – вместо простого «умереть».

Подобное отношение подстёгивается тиранией позитивного мышления. Той же тиранией, которая заставляет жертв СПИДа ломать голову над тем, называть ли себя «людьми, живущими со СПИДом» или «людьми, умирающими от СПИДа». А для людей в трауре подобное отношение – последнее, что стоит навязывать. И без того уже плохо, когда нам говорят (если не прямо, то косвенно) о том, что мы должны горевать и оплакивать, тогда как мы имеем дело со множеством других, гораздо более сложных чувств, чем горе. Но когда кто-то с улыбкой праведника сообщает нам, что смерть приносит свои обретения и вознаграждения – это просто жестоко.
Можно с уверенностью сказать, что некоторые люди прошли нацистские концлагеря, став мудрее и лучше. Однако подобное заявление шокирует и оскорбляет, если оно не подкрепляется детальным описанием совершенных в лагерях зверств. Это заявление шокирует и в том случае, если не подкреплено упоминанием того факта, что многие люди в концлагерях умерли, а дух других был сломлен; а к некоротым никогда не вернулась вера в человека и духовность. Вообще, это довольно шокирующее высказывание, – если только говорят не о себе, те, кто действительно через всё это прошел.

Одна вдова рассказала, что после своей утраты стала совсем иначе относиться к жизни: «Я смотрю на толпу и думаю: “Вы же понятия не имеете... Вы умрёте – но даже отдаленно не осознаёте этого. Ваша жизнь – такой крохотный временной промежуток, а вы всё-таки ничего об этом не думаете”».

Для каждого человека, понёсшего тяжкую утрату, его случай уникален.
Заключительные мысли

Я долго мучилась над этой последней главой, мне было особенно трудно перейти к ней. Почему? Причин много. Сначала я назвала её «Помощь» – и поняла, что от самого этого слова сжимаюсь, как животное. Это слово такое глупое и пустое – перед лицом чего-то столь серьезного и важного, как тяжелая утрата. Разве что это «ПОМОГИТЕ!», как вопль испуганной жертвы. Но «Помощь» (как в разумном совете, который нам дают?) – я чувствую, как сердце начинает бешено колотиться, вижу, как встают дыбом волоски на моём запястье. Помощь? Помощь? Помощи нет, никакой. Есть только боль, пустота и время.

Один из способов свести боль к минимуму – продолжать придерживаться всех старых привычек, которые только можете поддерживать самостоятельно. Одна вдова на день рождения, в качестве утешения, сделала себе «подарок от мужа», и написала: 
«Труднее всего пережить вечера. Ритуал – питьё чего-нибудь горячего, по кусочку сахара каждой из двух собак, вечерние молитвы (детская привычка мужа, которую мы поддерживали на протяжении всей супружеской жизни), поцелуй перед сном. Я, как умела, продолжала все ритуалы. Это уменьшало боль и было, в самой своей терпкой мучительности, утешением».

Один вдовец, потеряв жену после 51-го года совместной жизни, написал мне: 
«Когда застилаю утром постель (обычно это делала Анна), я вспоминаю, как четыре недели назад она лежала здесь больная и каждый день говорила мне, что я не очень-то умело заправляю постель. Думаю, теперь я это делаю гораздо лучше, и радостно говорю Анне: “У меня неплохо выходит, правда?” Я застилаю постель перед завтраком, как обычно делала жена. Когда готовлю на кухне и вспоминаю вдруг, что не надел фартук – я ругаю себя: «Извини, дорогая, я забыл», и надеваю его. Стараюсь не забывать чистить каждое утро обувь – она всегда этого хотела, но я “так ленив, если мне не напоминать!” Я взял за правило звонить на следующее утро и благодарить людей за гостеприимство, как всегда делала Анна. В отношениях с другими я стараюсь представить, как повела бы себя в подобных обстоятельствах жена – и пытаюсь подражать ей».

Не принимайте никаких серьезных решений (например, снова вступить в брак, эмигрировать, переехать, завести домашнее животное и даже, возможно, открыть завещание), пока с момента смерти близкого не прошел, по меньшей мере, год.

Некоторые не избегают годовщины смерти любимого, а напротив, уделяют памяти о ней особое внимание, а также отмечают день рождения усопшего и/или годовщину свадьбы. Эти ритуалы служат двум целям: попытке вернуть к жизни хоть часть воспоминаний об умершем; а также сконцентрироваться на своём горе – это фокусирование пресекает нарастание и взрыв скорби в другое, менее подходящее, время.

Книгу о скорби и утрате трудно закончить, потому что нет ей конца. Всегда есть очередная годовщина; всегда есть боль. Это никогда не кончается. Книга об утрате и не должна заканчиваться, потому что никогда не заканчивается наша скорбь. Ты никогда не смиришься со смертью.

Памяти К.У.

Перевод с английского – Елена Кузьмина © http://elenakuzmina.blogspot.com/

Thursday, August 12, 2021

Буддийская монахиня Робина Куртин/ Quotes by Ven. Robina Courtin

Родилась в декабре 1944 года в Мельбурне, Австралия в большой семье (семеро сестёр и брат). Мать, очень набожная католичка, была музыкантом. Заметив способности Робины, обучала её классическому вокалу. Отец был журналистом, основал небольшое издательство; умер в 1969 году.

В 1960-е Робина с младшей сестрой поехала в Лондон [см. фото вверху, Робина справа - Е.К.] продолжать учиться вокалу. Но вскоре она бросила музыку, примкнула к хиппи, увлеклась леворадикальным направлением политики. Круг интересов пылкой Робины в разное время включал борьбу за права темнокожих; феминистское движение; занятия боевыми искусствами; у нее было немало романов с мужчинами и женщинами.

Из интервью, декабрь 2017:
«Я ничего не делала наполовину; всегда отдавалась захватившему меня потоку целиком. После фазы увлечения феминизмом я почувствовала, что моя страсть к политике истощилась; мне снова захотелось духовных исканий. Больше, чем секс, наркотики и рок-н-ролл, мне нужна была истина, я хотела видеть полную картину мира, в которой гармонично соединено внешнее и внутреннее. Я всегда хотела свободы. Никогда не хотела жить вместе с кем-то, не хотела детей, мне нужна свобода – делать и думать то, что хочу, ехать туда, куда хочу. Следующим моим увлечением стали боевые искусства. Три года я полностью отдавалась занятиям карате и кунг-фу, а в 1976 году в Мельбурне по чистой случайности сломала ногу. Я была в ярости: нет больше занятий моим любимым карате! Залечивая перелом, я наткнулась на объявление о ретрите, который вел Лама Еше – и, поскольку делать больше было нечего, отправилась туда. С одной стороны, я сразу почувствовала себя там как дома. С другой – после всех моих исканий чего-то вовне, буддийская установка «Робина, разберись в себе, посмотри на себя» была для меня шоком. Так началась самая трудная работа в моей жизни – работа над моим умом/ сознанием».

В 1978 году получила полное монашеское посвящение, более сорока лет практикует тибетский буддизм, проводит лекции по всему миру.

В 1996 году Робина основала и возглавила проект «Тюремное освобождение» (Liberation Prison Project), который существовал до 2009 года.

источники: 1, 2

Высказывания Досточтимой Робины:

• Ever since I was a little girl, I was driven by the wish to make the world a better place. It was a very noble, altruistic wish, but when I was a Catholic the whole world was divided into Catholics and non-Catholics and the non-Catholics were the problem. Then I became a hippy and all the straight people were the problem. Then I was a radical lefty and all the rich people were the problem. Then I was a feminist and men were the problem. I was exhausted; I had nowhere left to look. Then these Buddhists suggested that I should take a look at myself. It was a brand new idea for me; I had never thought of it before.
С раннего детства меня подстёгивало стремление сделать этот мир лучше. Это было благородное, альтруистическое желание. Но когда я была католичкой, весь мир делился на католиков и не-католиков, и проблема была в не-католиках. Став хиппи, я видела проблему в так называемых нормальных людях. Когда я стала леворадикальной – проблема была в богачах. Когда я стала феминисткой – проблема была в мужчинах. Наконец я предельно устала, мне больше негде было искать. А потом вдруг буддисты предложили взглянуть на саму себя. Это было совершенно ново; никогда раньше я об этом не задумывалась.

Attachment is a honey-covered razor blade. We think that following it brings happiness, but as my mother would say, “The more we het – the more we want”.
Привязанность – покрытое мёдом лезвие бритвы. Нам кажется, что следуя за привязанностью, мы обретем счастье. Но, как говорила моя мать, «Чем больше получаешь – тем больше хочется».

We invent everything in our reality, and then we have all the fears and the paranoia and the depression and the grasping. We are too much!
Сначала мы сами создаём свою реальность, а потом сталкиваемся со страхами, цеплянием, паранойей и депрессией. Это уже перебор!

• We can be forgiven for thinking the negative, neurotic, unhappy emotions are at the core of our being: they certainly feel like it! We identify totally with them, follow them perfectly, truly believing ‘this is who I really am’. This is the irony of ego.
Нам простительно думать, будто дурные, невротичные, депрессивные эмоции – суть нашего существа: ведь они на самом деле кажутся таковыми! Мы полностью отождествляемся с ними, послушно им следуем, свято веря, что «таков(а) я и есть на самом деле!». Всё это – ирония нашего «эго».

Anger, anxiety, depression and fear break my heart. And all Buddha is saying is: yes sweetheart, and you can change it.
Гнев, тревожность, депрессия, страх разбивают мне сердце. А Будда говорит: да, дорогуша, и в твоих силах это изменить.

• We have the power to look into our own minds, to recognize what harms us, and out of enormous self-respect, we can learn to change the poison; we can learn to get rid of the neuroses. This is all Buddha is saying.
В нашей власти заглянуть в собственный ум/сознание, увидеть то, что причиняет нам вред. Из чувства глубокого самоуважения мы способны научиться очищаться от отравы; мы можем избавиться от неврозов. Вот всё, что говорит Будда.

• Every microsecond of everything that goes on in our mind, and the things we do on the basis of those thoughts with our body and speech: this is the karmic process.
Всё, что каждую долю секунды происходит в нашем уме/сознании, и всё, что вслед за мыслью мы совершаем нашим телом и речью – это и есть кармический процесс.

• The logic of karma is that we are brainwashed, we are completely conditioned, we are completely habituated – not by others, but by our own past actions. We are propelled by the force of our habits, both good and bad.
Логика кармы такова: нам «промыли мозги», мы целиком и полностью запрограммированы, приучены – не другими людьми, а нашими собственными прошлыми поступками. Нами руководит, нас приводит в действие сила привычек – как хороших, так и дурных.
С точки зрения буддизма, мы должны вопить от радости каждый день – потому что нам невероятно повезло, у нас есть эта человеческая жизнь, созданная как результат наших прошлых поступков.

• It is hard to see it, but our various unhappy states of mind are basically liars. What attachment and ignorance are seeing – is simple not true. What they are seeing simply does not exist.
С ходу это трудно заметить и понять, но безрадостные состояния нашего ума лгут. То, что видит наша привязанность и неведение – просто не правда; то, что они видят – не существует.

• The practices that we label spiritual are in fact tools to help us develop psychologically, all the way to Enlightenment.
Практики, которые мы называем духовными – это на самом деле методы, помогающие нам развиваться психологически на протяжении всего пути к Просветлению.

• What’s left when we have removed the lies, the delusions, is the truth of our innate goodness, fully perfected. That’s what natural.
То, что остаётся, когда мы уберём всю ложь, все заблуждения и иллюзии – есть истина нашей природной, неотъемлемой благости, доброты, добродетели, во всей красе. И это – естественное состояние.

• Our job is to discriminate between attachment and love. Attachment is a bunch of neurotic, needy thoughts based on ‘me’. Love is a bunch of altruistic thoughts based on other. That’s all.
Наша задача – уметь различать привязанность и любовь. Привязанность – это кучка невротичных, убогих мыслей, основанных на нуждах нашего «Я». Любовь – это связка альтруистических мыслей, в основе которых – интересы других. Вот и всё.

• Love is seeing another person and reaching out and wanting them to be happy. It is delight in the happiness of another. Love has no strings.
Любовь – это видеть других, желать им добра. Это радость, которую испытываешь, когда другие счастливы. У любви нет условий и обязательств.

• Start to know your mind. It’s your mind, it’s your anger, it’s your jealousy, darling, it’s your love, it’s your compassion. We need to learn to see our mind deeply, to distinguish between various conceptual stories, and thus have the ability to sort out as it happens – well before they become emotional and beyond our control.
Начните изучать и понимать свой ум/сознание. Это ваш ум, это ваш гнев, это ваша зависть и ревность, дорогуши, это ваша любовь, это ваше сострадание. Необходимо глубоко понимать собственный ум, уметь различать многочисленные отвлечённые (conceptual) истории, тем самым обретая способность разобраться в процессе – задолго до того, как наши эмоции возьмут верх и мы потеряем контроль.

• Our key job is to do the actual job of distinguishing between the positive and negative emotions. To become our own therapist, in other words, as Lama Yeshe puts it.
Наша основная задача – различать благие и дурные эмоции, становясь, как говорит Лама Еше, «сам себе терапевтом».

• Happiness is the mind that is free from junk: clear, blissful, happy and stable.
Счастье – это ум/сознание, свободное от отбросов и наркоты: ясное, чистое, благодатное, устойчивое и неизменное.

• The more we contemplate the preciousness of this human life, the more we develop the energy to not waste it.
Чем глубже мы обдумываем драгоценность нашей нынешней жизни в обличье человека – тем больше появляется сил и стремления не тратить её впустую.
Дорогуша, ты – сам себе творец.
Мы соглашаемся в том, что в эту жизнь приходим полностью запрограммированными – но считаем, что программируют нас папа с мамой [на фото вверху Робина с матерью - Е.К.]. Это не так, говорит Будда. Склонности и привычки ума/сознания появляются из предыдущего момента существования этого ума/сознания – не физического и ничем внешним не обусловленного.

• Buddha is not a creator, nor does he posit one. He’s this amazing observer of I the workings of the human mind and, from his own direct experience, he has seen its true nature. The mind, in fact, is his expertise.
Будда – не творец, не создатель, он этого никогда не утверждал. Будда – потрясающий специалист-наблюдатель над тем, как работает человеческий ум/сознание, истинную природу которого Будда постиг на собственном опыте. По сути, ум – это компетенция, экспертиза, специализация Будды.
Спокойствие, самообладание, невозмутимость есть прочувствованное, искреннее признание того, что враг, друг и незнакомец — а четвертой категории мыслящих существ (sentient being) на этой планете нет — равны с такой точки зрения: все они хотят счастья и не хотят страдать. Это исходная точка для развития любви и сострадания.

• We agonize, “Why do bad things happen to me?” We never agonize, “Why do good things happen to me?” We don’t care why, just give me more! But we have all the good things for the same reason: we created the cause to have them. [karma]
Мы бываем безутешны: «Ну почему со мной случается плохое?!» Никто никогда не поражается: «А почему со мной случается хорошее?» По этому поводу вопросов нет – давай только побольше! Но хорошее с каждым из нас происходит по одной причине: мы создаём для этого предпосылки. [карма]

• Be delighted to achieve something without anyone else knowing about it. Rejoice in someone else’s achievement. Receive praise with gratitude and use it to nourish you heart. Be glad for the person who got the job instead of you. Rejoice every day in your good qualities. Determine success by your efforts, not the outcome.
Восхищайтесь своими достижениями, даже если никто другой о них не знает.
Радуйтесь достижениям других.
Принимайте с благодарностью похвалу, питайте ею ваше сердце.
Порадуйтесь за человека, который получил должность, взыскиваемую вам для себя.
Ежедневно радуйтесь собственным благим качествам.
Успех определяйте объемом затраченных вами усилий, а не результатом.

• It’s easy to see that we have practiced anger and jealousy and attachment and the rest, isn’t it? Look at how easily these emotions arise! Our job is to counteract them by practicing love and kindness and the rest until eventually, these emotions are the ones that arise easily.
Легко заметить, что мы отлично натренированы испытывать гнев, ревность, привязанность и прочее, так ведь? Посмотрите, как легко эти эмоции возникают! Наша задача – противостоять им, практикуя любовь, доброту, сострадание – до тех пор, пока именно эти эмоции будут возникать с легкостью.

Never give up. Whether you have faith in God, Mickey Mouse or Buddha, I don’t care. Never give up – with your amazing potential and helping others – and then you will be ready for death. And then you will say, “Bye-bye, see you in the next life!” All good.
Никогда не сдавайтесь. Верите ли вы в Бога, в Микки Мауса или в Будду – мне всё равно. Никогда не опускайте руки – с нашими потрясающими возможностями, помогая другим – и тогда вы будете готовы к смерти. И сможете сказать: «До встречи, увидимся в следующей жизни». Всё хорошо.
• В этом взаимозависимом житейском сценарии мы живём все вместе, поэтому наш долг друг перед другом (и перед собой) — придерживаться естественных законов нравственности. Выбора нет.

Источники: https://www.facebook.com/robinacourtin;

https://www.instagram.com/robinacourtin/;

https://www.youtube.com/c/RobinaCourtinYouTube.

Перевод с английского – Елена Кузьмина © http://elenakuzmina.blogspot.com/

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...