Thursday, September 06, 2018

Кенарь. Кэтрин Мэнсфилд/ Katherine Mansfield - The Canary (1923)

...Видите вон тот большой гвоздь справа от входной двери? Я с трудом могу смотреть на него даже теперь, но всё же мысль избавиться от него для меня невыносима. Мне нравится думать, что этот гвоздь был и будет там всегда, даже когда меня не станет. Иногда я слышу, как люди говорят: «Должно быть, здесь висела птичья клетка». И это меня утешает; я чувствую, что он не забыт.

...Вы представить себе не можете, как чудесно он пел. Это не было похоже на пение других канареек. И это не моя фантазия. Я часто видела из окна, как люди останавливались у ворот, чтобы послушать, или долго стояли, облокотившись на забор вдоль кустов чубушника — захваченные пением. Наверное, это покажется абсурдным — так бы не казалось, услышь вы его, — но я действительно думаю, что кенарь исполнял для них свои песни от начала и до конца.

К примеру, когда пополудни я заканчивала работу по дому, переодевала блузку и выносила шитьё сюда, на веранду, кенарь, бывало – прыг, прыг, прыг с жердочки на жердочку, тихонько постучит о прутья клетки, словно привлекая моё внимание, глотнёт немного воды, совсем как профессиональный певец, и затем разразится пением столь изысканным, что я откладывала в сторону иголку, слушая его. Не могу это описать, а хотела бы. Такое повторялось каждый день, и я чувствовала, что понимаю каждую ноту.

...Я любила его. Как же я его любила! Наверное, не имеет особого значения, чтó именно любит человек в этом мире. Но человек должен что-нибудь любить. Конечно, у меня всегда был мой домик и сад, но почему-то этого было недостаточно. Цветы прекрасно отзывались, но они не сопереживали. Еще я любила вечернюю звезду. Звучит глупо? Бывало, после заката я выходила на задний двор и ждала, когда она засияет сквозь темный эвкалипт. Я шептала: «Вот и ты, моя дорогая». И в это первое мгновение звезда, казалось, сияла для меня одной. Она понимала... что-то сродни тоскливому томлению, и в то же время не томлению. Или сожалению — да, скорее, это сожаление. Но сожаление о чем? Есть много такого, за что я могу быть благодарна.

...Но после того, как он вошел в мою жизнь, я позабыла вечернюю звезду; она мне больше была не нужна. Но всё это было странно. Когда китаец, продававший птиц, подошел к дверям, подняв повыше кенаря в его крошечной клетке, и вместо того, чтобы трепетать, трепетать, как бедные маленькие щеглы, тот издал слабый тихий щебет, я услышала собственный голос, совсем как когда обращалась к звезде над эвкалиптом: «Вот и ты, мой милый». С этого мгновения он был моим.

...Даже теперь я с удивлением вспоминаю то, как он и я наполняли жизнь друг друга. Едва я спускалась вниз утром и убирала накидку с его клетки, он приветствовал меня тихой сонной ноткой. Я знала, что это означает «Миссис! Миссис!» Потом, пока я готовила завтрак для трех моих молодцев, я вешала его клетку на гвоздик снаружи, и никогда не заносила её назад в дом, пока мы не оставались вдвоём. Затем, покончив с мытьём посуды, мы немного развлекались. Я расстилала на углу стола газету, и когда ставила на неё клетку, кенарь отчаянно хлопал крылышками, словно не зная, чтó последует далее. «Ты настоящий маленький актёр», — бывало, бранила я его. Я чистила поддон, посыпáла его чистым песком, наполняла ёмкости с зерном и водой, просовывала между прутьев прутик мокрицы [растение; звездчатка средняя, chickweed] и половинку стручкового перца. И я совершенно уверена, что он понимал и одобрял каждую деталь этого маленького представления. Знаете, по природе он был исключительный чистюля. На его жердочке никогда не было ни единого пятнышка. И надо было лишь взглянуть на него, когда он наслаждался купанием, чтобы понять: чистота была его подлинной маленькой страстью. Его ванночку я ставила в клетку последней. И едва она оказывалась там, кенарь буквально запрыгивал в неё. Сначала он бил одним крылышком, потом вторым, потом склонял голову и обливал свои перышки на грудке. По всей кухне были разбрызганы капли воды, а он всё еще не вылезал из ванночки. Я, бывало, говорила ему: «Ну, хватит, ты уже просто рисуешься». Наконец он выпрыгивал и, стоя на одной лапке, начинал клювом сушить свои перышки. Напоследок он встряхивался, щелчок, щебеток, и он пробовал своё горлышко — О, мне почти невыносимо вспоминать всё это. Я тем временем всегда чистила ножи. И мне чудилось, что ножи тоже поют, пока я до блеска начищала их на доске.

...Компания, понимаете, — вот кем он был. Идеальная компания. Если вы жили в одиночестве, то прекрасно поймете. Конечно, были еще три мои мóлодца, которые каждый вечер приходили ужинать, иногда оставаясь после этого в столовой почитать газету. Но я не могла ждать от них интереса к тем крохотным вещам, которые доставляли мне радость. С чего бы им интересоваться? Я была для них пустым местом. А однажды вечером я услышала, как они говорили обо мне на лестнице, называя «это чучело». Не важно. Не имеет значения. Ни малейшего. Я их вполне понимаю. Они молоды. С чего бы я стала возражать? Но, помнится, я была особенно благодарна за то, что была не в полном одиночестве именно тем вечером. Я говорила с кенарем, когда они ушли. Я сказала: «Знаешь, как они называют твою миссис?» А он склонил голову набок и смотрел на меня своим крохотным ясным глазом, покуда я, не удержавшись, рассмеялась. Видимо, это его позабавило.

...У вас дома когда-нибудь жили птицы? Если нет, то всё это, должно быть, звучит преувеличением. Людям свойственно считать, что птицы бессердечные, холодные маленькие создания, не такие, как собаки или кошки. Моя прачка, бывало, говаривала по понедельникам, удивляясь, почему бы мне не завести «милого фокстерьера»: «От канарейки, мисс, никакого утешения». Неправда. Чудовищная ошибка. Я запомнила одну ночь. Мне приснился кошмарный сон — сны бывают ужасающе жестокими, — даже проснувшись, я не могла стряхнуть его. Я надела халат и спустилась в кухню попить воды. Была зимняя ночь, за окном лил дождь. Наверное, я была еще в полусне, но мне чудилось, что сквозь не занавешенное окно кухни уставилась, шпионя, тьма.
И вдруг мне стала невыносима мысль, что нет никого, кому я могла бы сказать: «Мне приснился такой жуткий сон», или — или: «Спрячь меня от темноты». Я даже на минуту закрыла лицо. И тогда послушалось тихое: «Милая! Милая!» Его клетка была на столе, а накидка съехала, так что внутрь попала узкая полоска света. «Милая! Милая!» — снова повторил славный дружок, тихо, как бы говоря: «Я здесь, миссис, я здесь!» Это было таким прекрасным утешением, что я едва не заплакала.

...А теперь его нет. Я никогда не заведу другую пташку, никаких других домашних животных. Как бы я могла? Когда я нашла его, лежащим на спинке, с потускневшими глазами и сжатыми коготками, когда я поняла, что больше никогда не услышу его прелестного пения, что-то во мне умерло. Моё сердце опустело, словно его клетка. Я переживу это. Конечно. Я должна. По прошествии времени человек способен пережить всё, что угодно. И люди всегда говорили, что у меня весёлый нрав. Они правы. Хвала Богу, мой нрав именно таков.

...И все же, не впадая в болезненность и не давая воли... — воспоминаниям и тому подобному, я должна признаться, что, по-моему, в жизни есть что-то грустное. Трудно сказать, чтó именно. Я не имею в виду горе, известное всем нам, такое как болезнь и бедность, и смерть. Нет, это что-то другое. Оно здесь, глубоко, глубоко, это часть тебя, как твоё дыхание. Как бы тяжело я ни трудилась, загоняя себя – стóит мне остановиться, я тут же осознаю: оно здесь, поджидает. Я часто задаюсь вопросом, чувствуют ли остальные то же самое. Никогда не узнать. Но разве не удивительно то, что его милое, радостное пение таило в глубине вот это — грусть? — или что это? — которую слышала я.

Из сборника «“Голубиное гнездо” и другие рассказы» (1923); источник/source

Перевод с английского – Елена Кузьмина © http://elenakuzmina.blogspot.com/

No comments:

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...