Monday, September 28, 2015

Люди, осуществляющие последние желания/ The people who make last wishes come true

Автор – Вибеке Венема (Vibeke Venema)
23 сентября 2015 года

В начале этого года многие издания опубликовали фотографию женщины на носилках в художественном музее Амстердама, Рейксмюзеум (Rijksmuseum). Она оказалась там, чтобы на прощанье взглянуть на любимое полотно кисти Рембрандта.

Этот последний визит смог осуществиться усилиями голландской благотворительной организации, которая помогает неизлечимо больным людям исполнять их последние желания.

«Я узнал, что умирающие, как правило, загадывают очень простые желания», — говорит Кис Вельдбоер (Kees Veldboer), водитель «скорой помощи», основавший фонд «Скорая помощь желаний» (Stichting Ambulance Wens, Ambulance Wish Foundation) после одного случая, когда ему неудержимо захотелось помочь пациенту.

В ноябре 2006 года Кис Вельдбоер на «скорой» перевозил смертельно больного Марио Стефанутто (Mario Stefanutto) из одной клиники в другую. Но когда они положили пациента на носилки, выяснилось, что в принимающей клинике возникла задержка. Марио не стремился снова оказаться на койке, где он провел последние три месяца, и Кис Вельдбоер спросил, куда бы тот хотел отправиться. Марио, моряк на пенсии, спросил, нельзя ли отвезти его к каналу Влардинген, чтобы он мог побыть у воды и попрощаться с Роттердамским портом. День был солнечный, и пациент с сопровождающими оставались у судостроительной территории около часа.
Кис Вельдбоер вспоминает: «По лицу Марио бежали слезы радости. Я спросил его, не хотел бы он еще раз оказаться на судне, поплавать? Марио ответил, что, наверное, это невозможно, ведь он прикован к носилкам».
Однако водитель «скорой» твердо решил исполнить последнее пожелание пожилого пациента. Он договорился со своим начальством, взял отгул и разрешение на пользование машиной «скорой помощи»; заручился поддержкой коллеги, а также связался с фирмой, осуществляющей лодочные туры по роттердамской гавани: там с готовностью согласились помочь. И вот, в следующую пятницу, около его больничной койки, к великому изумлению Марио Стефанутто, появился водитель «скорой» — чтобы отвезти его на прогулку.
В письме, написанном за несколько недель до смерти, Марио писал: «Сознание того, что есть люди, которые заботятся о других, принесло мне большое облегчение... По опыту скажу вам: даже самый незначительный добрый поступок может иметь огромное воздействие».

Так появился фонд «Скорая помощь желаний». Водитель Кис Вельдбоер и его жена, медсестра Инеке (Ineke; на фото внизу), задумали этот проект у себя дома, на кухне.
Через восемь лет в их фонде – 230 добровольцев, шесть машин «скорой помощи», пансионат, а также около семи тысяч исполненных пожеланий умирающих пациентов.

Иногда желание исполняют в тот же день. В среднем благотворительный фонд помогает ежедневно четырем пациентам, — они могут быть самого разного возраста. Единственная оговорка — это люди неизлечимо больные и не способные перемещаться иначе, чем на носилках.

«Самый юный наш пациент был 10-месячным; это была девочка, одна из близнецов. Она находилась в хосписе, домой её никогда не забирали. Её родители хотели хоть раз посидеть с ней дома на диване.
Самой пожилой нашей пациентке был 101 год; она захотела в последний раз проехаться верхом на лошади. Мы подняли и усадили её на лошадь с помощью специального трака, а потом переместили в повозку, запряженную лошадью: она махала всем рукой, словно член королевской семьи. Это было очень милое пожелание», — рассказывает Кис Вельдбоер.

Хотя есть и другие благотворительные организации, обеспечивающие неизлечимым пациентам однодневную прогулку, фонд «Скорая помощь желаний» стал первым, где оказывается полная медицинская поддержка и предоставляется машина «скорой помощи». Пациента непременно сопровождает квалифицированная медсестра, а водители обычно приходят из полиции или пожарных бригад. Специально спроектированная «скорая» дает возможность смотреть в окно. Каждый пациент получает в подарок плюшевого мишку по имени Марио, в честь старого моряка Стефанутто.

«Видеть радость этих людей — огромное удовольствие и радость для нас самих», — говорит Роел Фоппен (Roel Foppen), один из волонтёров, бывший военный, водитель «скорой». За последние шесть лет он помог осуществиться прощальным желаниям трех сотен человек.

Однажды он оказался даже в Румынии, поездка в оба конца составила 4,500 км. Это было сделано для Нади, которая прожила в Нидерландах 12 лет. Её дети, в возрасте 3 и 7 лет, уже уехали в Румынию к бабушке. Надя мечтала поехать на родину и умереть там, среди родных.
«Её состояние было таким тяжелым, что мы не могли к ней даже прикоснуться», — говорит водитель Роел Фоппен.
Они выехали утром в четверг. Когда «скорая» проезжала по территории Германии, Наде стало хуже, — пришлось остановиться в местной больнице. Врачи настаивали, чтобы пациентка осталась в клинике. Но она хотела повидаться с детьми, — и решающим было её желание.
После трехчасовой задержки они снова двинулись в путь, через Австрию, затем Венгрию. Когда машина была у границы Румынии, Надя сказала: «Вынесите носилки на воздух. Теперь я могу умереть».
Водитель Фоппен сказал ей: «До дома вашей матери и детей еще 600 километров. Постараетесь продержаться еще немного?»
В субботу «скорая» прибыла в Бухарест, где произошло волнующее воссоединение Нади с родными. Команда «скорой» отправилась в обратный путь, оставив Надю дома. Позже её родственники прислали открытку, в которой сообщали: Надя умерла спустя две недели.

Роел Фоппен говорит: «Когда люди знают, что мы приедем, они изыскивают в себе новые запасы сил и энергии. Часто семья пациента сообщает нам, что они готовы были всё отменить из-за тяжелого состояния больного. Но когда мы приезжаем, люди просто сияют и рады прощальному дню желаний».

Именно водитель Фоппен сделал знаменитый теперь снимок женщины в Рейксмюзеуме. Он был в той же галерее со своей коллегой Мариет Кнот (Mariet Knot), выполняя желание другого пациента. Это был Дональд, который тридцать лет регулярно бывал в этом музее вместе со своим партнером; неделей ранее они зарегистрировали брак. Мариет Кнот поясняет: «Дональд был там главным. Он отлично ориентировался, точно указывал, какие именно полотна хочет увидеть. Много рассказывал нам о картинах, так что этот визит понравился и нам».

Последней картиной выставки, которую Дональд раньше не видел, оказалась полотно Рембрандта «Симеон с младенцем Христом в храме» (около 1661 года), оставшееся незавершенным.
[Последняя известная картина Рембрандта. Хотя эта заказная работа была начата в 1661 году, она пролежала незаконченной в мастерской Рембрандта до самой его смерти в 1669 году. Картина написана на сюжет сбывшегося пророчества. Старцу Симеону было предсказано, что он «не увидит смерти, доколе не увидит Христа Господня». И он наконец повстречался с ним, когда Мария с Иосифом принесли Иисуса в храм].
Дональда эта картина чрезвычайно взволновала: «Я осознал, что жизнь не заканчивается. Моя жизнь осталась незавершенной, эта картина осталась незавершенной». Помолчав, он добавил: «Я увидел всё, что хотел увидеть. Теперь мы можем ехать».

Волонтёр Мариет Кнот, медсестра, обслуживающая больных на дому, отмечает, что быть свидетелем и участником подобных моментов — большая честь. Впервые она узнала о благотворительной деятельности фонда, когда её пригласили туда вместе с раковым пациентом, за которым она тогда ухаживала, и с которым очень подружилась. Его желанием было увидеть Maasvlakte 2, новое обширное крыло роттердамского порта, построенного на осушенной почве. До своей болезни он каждую неделю проверял, как продвигается строительство. Теперь для него организовали настоящий тур. Этот опыт так взволновал Мариет Кнот, что она с энтузиазмом обратилась в фонд Киса Вельдбоера, предлагая свои услуги.

Она рассказывает: «Каждый случай — особенный. После работы, по дороге домой мы обсуждаем это с коллегами, и каким бы скромным ни было пожелание, каждый случай неповторимый. Одна моя пациентка просто захотела выпить у себя дома стакан яичного ликёра «адвокат». Её сын купил бутылку, мы поехали к ней домой, она ложечкой съела свой адвокат — и мы поехали обратно. Таким было её желание.
Часто люди спрашивают: разве такое не изматывает? разве не тяжело в эмоциональном плане постоянно сталкиваться с последними желаниями? Да, это тяжело. Но обычно наши пациенты уже смирились, они готовы к смерти, подошли к самому краю. И нам приятно подарить им то, чего им по-настоящему хочется».

Франс Лепелар (Frans Lepelaar) бывший полицейский, сейчас он водитель на благотворительной «скорой помощи». Двадцать лет он проработал в полицейском участке, расследуя случаи мошенничества, а теперь захотел помогать людям непосредственно, лицом к лицу: «Иногда бывает нелегко. Но в моей работе приходилось сталкиваться и с убийствами. Так что я умею не вовлекаться эмоционально. Наш рабочий день может быть очень длинным; иногда возвращаешься заполночь. Мы всегда спрашиваем пациентов: Хотели бы вы что-нибудь еще? И они всегда очень благодарны. Для этого мы и работаем».

Чаще всего последние пожелания — это поездка домой, прощание с коллегами, посещение свадебной церемонии или похорон. Многие хотят увидеть море, «потому что это часть голландского пейзажа», говорит Франс Лепелар, который раньше патрулировал пляжи.

Очень популярная поездка, 15% пожеланий — визит в зоопарк. Одна из таких поездок попала на первые полосы газет в 2014 году. Франс Лепелар и его коллега Олаф Эксу возили в зоопарк Марио, 54-летнего мужчину с затруднениями при обучении (learning difficulties). Он пожелал попрощаться с бывшими коллегами из роттердамского зоопарка (Rotterdam's Diergaarde Blijdorp Zoo), где проработал 25 лет слесарем-ремонтником. В конце смены Марио обычно проведывал животных.
Теперь волонтёры повезли его туда в последний раз. Зашли они и в загон с жирафами. Один из самых любознательных жирафов подошел к носилкам Марио и лизнул его в лицо. Больной был так слаб, что не мог говорить, но всё лицо его просияло, рассказывал Олаф Эксу, сделавший фото, которое появилось на первых полосах газет.

Волонтёр Олаф Эксу говорит, что ему больше всего нравятся самые простые желания: «То, что мы принимаем как должное, но что для этих людей стало недостижимым».
По мере продвижения по служебной лестнице, медбрат Олаф Эксу всё больше времени проводит за офисным столом. Волонтёрство дает ему шанс заниматься самым любимым делом — уходом за пациентами: «Временных ограничений нет, так что я могу баловать своих подопечных весь день напролет».

Мирьям Лок (Mirjam Lok), 25-летняя медсестра, рассказывает: «Эта работа требует большого напряжения, но именно поэтому она так увлекательна. Входя к новому пациенту, ты не знаешь, с кем встретишься. А в конце дня, в который ты занималась исполнением его или ее последнего желания, ты закрываешь дверь и говоришь себе: это было хорошо. Эта деятельность научила меня тому, что счастье можно найти в самых простых и незаметных вещах».

Мирьям Лок живет и работает на севере страны. Но оказывается, что в северных провинциях (Гронинген/ Groningen и Фрисланд/Friesland) мало у кого есть последние желания. «Люди здесь очень флегматичны. Не ждут и не требуют многого, поэтому легко удовлетворяют свои желания. Они говорят: даже и не знаю, чего можно пожелать напоследок», — рассказывает Мирьям.

Основатель фонда Кис Вельдбоер подтверждает, что из северных районов страны поступает меньше заявок на их услуги. То же касается южной провинции Зееланд (Zeeland). Он считает, что дело в особенностях местного темперамента. Однако Мариет Кнот отмечает, что медицинскому персоналу следует просто поощрять местных пациентов смелее высказывать их пожелания.

Поначалу доктора запрещали наши «прощальные прогулки» с больными, вспоминает Кис Вельдбоер, но когда то, чем занимается наш фонд, стало лучше известно, отказы бывают редко. Теперь зачастую больница или хоспис делает первый шаг, обращаясь к нам.

Кис Вельдбоер рассказывает: «Одна женщина мечтала попасть на свадьбу к внуку. В хосписе ей сказали: нет. Но она была в отчаянии, и тогда они позвонили нам. Мы отвезли её на свадьбу, и ей всё очень понравилось. По пути обратно она повернулась к нам и сказала: Вы и представить не можете, как это было важно для меня. Той же ночью она умерла».

Учитывая состояние пациентов, их близость к смерти, удивительно то, что из почти семи тысяч клиентов фонда только шесть скончались в процессе исполнения их «пожелания». В таких случаях задача команды «скорой помощи» — поддержать членов семьи умершего и проделать все необходимые формальности по оформлению тела. Кис Вельдбоер говорит, что во всех шести случаях члены семей были очень признательны за помощь.
Волонтёр Мариет Кнот: «Я думаю, мы проделали длинный путь оказания паллиативной помощи. Мы заботимся о том, чтобы пациенты не испытывали боли. Их лечение остановлено, они скоро умрут... Когда такой больной может провести приятный день, прогуляться, даже если потом будет чувствовать усталость — разве это плохо? Все рады работать ради этого. В Нидерландах обсуждения на тему смерти и умирания ведутся всё более открыто».
Как медсестра, обслуживающая больных на дому, она часто задает вопросы о последних распоряжениях, о болеутоляющих или эвтаназии: «Обычно пациенты уже успели обсудить это со своими лечащими врачами. Я думаю, это отражает изменения в культуре. Для пожилых людей, особенно воспитанных в церковных традициях, такие вопросы до сих пор стараются замять, замалчивают, но более молодые, семейные люди говорят обо всем этом открыто».

Мариет Кнот уверена, что фонд «скорая помощь» играет огромную роль в период умирания и скорби; что участие пациентов важно, пока они еще здесь. Для примера она рассказала историю мужчины, чьим прощальным пожеланием было поехать домой, на семейную ферму:
«Вся семья пришла проститься с больным, когда его на носилках привезли в помещение склада. Он хотел взглянуть на все машины, увидеть все уголки, где он когда-то проводил починку».
Когда его носилки везли по складу, вся семья шла следом, словно в прощальной процессии.
«Говорить для него было утомительно, потому что он пользовался языком глухонемых. Он, три его брата, а также жены двоих из них были глухими. И тогда мой водитель начал говорить языком знаков, помогая больному».
Оказалось, что новый волонтёр, водитель «скорой помощи», знает этот язык. «Это было так необычно и неожиданно. Все семейство призналось, что у них мурашки бежали по коже. И тут вдруг понимаешь, что случайностей не бывает».

После огромного успеха его фонда, Кис Вельдбоер помог основать похожие службы «скорой помощи» за границей, сначала в Израиле (после того, как его фонд отвез пациентку на родину в Иерусалим, где она хотела умереть), а позже в Бельгии, Германии и Швеции.

Человек практичный и серьезный, Кис Вельдбоер признается, что основанный им фонд придал ему уверенности: «Я всегда считал, что не сумею достичь ничего значительного. Но потом я обнаружил, что мои идеи не такие уж плохие. Я понял, что если следовать зову сердца и делать всё по-своему, так, как чувствуешь, — люди тебя поддержат. Я просто ничем не примечательный голландец, который занимается любимым делом. И это помогает другим».

источник

Перевод с английского – Елена Кузьмина © http://elenakuzmina.blogspot.com/

Tuesday, September 15, 2015

Мэри Оливер: Беспокойство ни к чему не приводит/ Mary Oliver - I saw that worrying had come to nothing

Тебе не надо быть добродетельным.
Тебе не надо ползти на коленях
сотни миль по пустыне, в покаянии.
Нужно только позволить этому нежному зверю твоего тела
любить то, что он любит. [...]
Весь мир предлагает себя твоему воображению...

Мэри Оливер родилась 10 сентября 1935 года в Огайо. Её отец был преподавателем социологии, а также работал тренером по легкой атлетике в различных школах Кливленда.
Писать стихи Мэри начала в 14 лет.

Её первая книга стихов была опубликована в 1963 году, когда Оливер было 28 лет. С тех пор вышло множество сборников её стихотворений и прозы.

Некоторое время в середине 1950-х Мэри посещала занятия в университете Огайо, а также в Вассаровском колледже, однако диплома нигде не получила.

В конце 1950-х Мэри Оливер познакомилась с фотографом Молли Мэлоун Кук (Molly Malone Cook), которая стала её спутницей на более чем сорок лет. (На фото слева вверху Мэри Оливер в 1964 году; фотограф Молли Кук).

М. Кук была литературным агентом Оливер. Они обосновались в Провинстауне (курортный городок с великолепными песчаными пляжами на мысе Кейп-Код в штате Массачусетс), где прожили до смерти Молли Кук в 2005 году.

Мэри Оливер вспоминала: «Я тоже влюбилась в этот городок, в это чудесное слияние воды и суши, в этот средиземноморский свет; в этих рыбаков, зарабатывающих на жизнь тяжким и опасным трудом на своих пугающе крошечных лодках; и конечно, в его жителей и приезжих, художников и писателей. [...] Молли и я решили остаться здесь».
Позже Мэри Оливер переехала во Флориду.

Чрезвычайно трепетно относясь к своему уединению и оберегая частную жизнь, Мэри Оливер редко дает интервью. Она предпочитает, чтобы её стихи говорили сами за себя. Издание New York Times назвало Мэри Оливер «без сомнения, самым издаваемым и популярным поэтом этой страны».
источник

***
Из сборника Лебедь: стихи в рифму и в прозе (Swan: Poems and Prose Poems, 2012)

Как я хожу в лес

Обычно я хожу в лес одна, без единого
друга, потому что они все насмешники и балагуры, а значит
не подходят.

Я не хочу, чтобы меня застали за беседой с дроздами
или старый дуб обнимающей. У меня своя манера
молиться, как, несомненно, у вас — своя.

Кроме того, когда одна, я могу стать невидимой. Могу сидеть
на вершине дюны так неподвижно как растущий сорняк,
покуда мимо не начнут беспечно бегать лисы. Я могу слышать почти
неслышные звуки пения роз.

Если когда-либо вы ходили в лес со мной, должно быть, вы мне нравились
очень.

***
Если внезапно и нежданно вы ощутите радость – не сомневайтесь. Отдайтесь ей. Множество жизней и целых городов разрушены или вот-вот погибнут. Мы не мудрые и добрыми бываем не так уж часто. И многого не искупить и не исправить. И всё-таки жизнь оставляет какой-то шанс. Возможно, её способ давать отпор — в том, чтобы порой случалось нечто, что оказывается лучше всех богатств и могущества в мире. Это может быть что угодно. Но скорее всего вы заметите это мгновенно, когда придет любовь. Как бы то ни было, зачастую в этом всё дело. В любом случае, чтó бы это ни было — не пугайтесь его изобилия. Радость не создана быть крупицей. (Не сомневайтесь).

***
Перси меня будит (четырнадцать)

Перси будит меня, а я не готова.
Он проспал всю ночь под одеялом.
А теперь он жаждет движения: прогулка, а потом завтрак.
Так что я поторапливаюсь. Он сидит на столешнице в кухне,
Где вообще-то его не должно быть.
Какой же ты славный, говорю я. Как умно: если я тебе
понадобилась —
разбудить меня.
Он думал, его отчитают, но сильней
начинают блестеть его глаза.
Он бросается на диван, ожидая еще похвал.
Извивается и визжит: он проделал что-то,
что ему было нужно
и теперь слышит, что сделал он хорошо.
Я почесываю ему уши. Переворачиваю
и глажу животик. Он почти
обезумел от хорошести происходящего. Затем мы гуляем, а после
он завтракает, и он счастлив.
Это стишок про Перси.
Это стишок о чем-то большем, чем Перси.
Подумай об этом.

***
Безмятежность собак (пятнадцать)

Что скажешь, Перси? Я подумываю
усесться на песок и наблюдать,
как восходит луна. Полнолунье сегодня.
И мы отправляемся

и луна восходит, такая прекрасная, что
меня бросает в дрожь, заставляет думать о
времени и пространстве, заставляет меня проводить
замеры себя: одна йота
размышляющая о небе. Так сидим мы,

я думаю, как благодарна я за лунную
безупречную красоту, а еще, о! Как бесценно
любить этот мир. Тем временем Перси
ко мне прислонившись неотрывно глядит
мне в лицо. Как будто я —
его прекрасная луна.

***
Когда

Когда всё кончено, — всё кончено, и не ведаем мы,
ни один из нас, что случится после.
Поэтому я стараюсь ничего не пропустить.
Мне кажется, за всю жизнь я ни разу не пропустила
полнолуния
или шарканья тапочек, шаги возвращения.
Или поцелуя.
Ну да, особенно поцелуя.

***
Поэт мечтает о горах

Иногда я изморена днями, со всеми их настроениями и начинаниями.
Мне хочется взобраться на старую серую гору, неспешно, посвящая
весь остаток жизни этому, часто отдыхая, засыпая
под соснами или даже над ними, или на голых камнях.
Хочу увидеть, сколько там на небе еще осталось звезд,
Из тех, что мы тушили на протяженье лет, по меньшей мере, столетие.
Я хочу оглянуться на всё, прощая всё это,
Тихо и спокойно, зная: последнее дело – это знать.
Вся эта срочность! Земля ведь совсем не об этом!
Как молчаливы деревья, их поэзия — только о себе, только быть собой.
Я хочу идти неспешно, и чтобы были соответствующие мысли.
Через десяток тысяч лет, возможно, горы осколок упадет.

***
В твоих руках

Собака, ослик, — конечно, им известно,
что они живые.
Кто возразит на это?

Но вот сейчас, чрез годы размышлений,
Я думаю о бóльшем.
А подсолнухи? А как насчет
тюльпанов или сосен?

Послушай, стоит лишь начать —
и не остановиться.
А горы? А вода,
что по камням скользит?

И говоря про камни, чтó с теми
крохами, которые в руках
ты держишь, их пульс
так потаён, так спрятан, — пройдут года,

пока их, наконец, услышишь?

***
Я волновалась

Я много волновалась. Вырастет ли сад; потекут ли реки
в направлении должном; будет ли Земля вращаться
как её учили; а если нет – то как я буду
это исправлять?

Была ли я права? Иль ошибалась? Простится ль мне?
Способна ли я на большее?

Смогу ли я когда-нибудь запеть? Даже воробьи
умеют это, а я, что ж,
безнадежна.

У меня садится зрение или мне это просто кажется?
Меня ждет ревматизм,
столбняк, слабоумие?

Наконец я поняла, что беспокойство ни к чему не приводит.
И я перестала. Взяла моё старое тело,
вышла утру навстречу,
и запела.
источник

Перевод с английского – Елена Кузьмина © http://elenakuzmina.blogspot.com/

Wednesday, September 02, 2015

Лето, которого никогда не было/ The Summer That Never Was - Tim Kreider

Автор: Тим Крейдер
29 августа 2015 года

Я никогда не ездил в Исландию. Допускаю, что мне следует сказать: я не поехал в Исландию этим летом — «никогда» звучит несколько мелодраматично, а может, бесповоротно. Не то, чтобы я умер, и всякая надежда когда-либо побывать в Исландии потеряна. Но по некоторым причинам эта упущенная возможность вызывает во мне более, чем обычное, почти отравляющее чувство сожаления. В моем распоряжении несколько лет имеется свободная квартира в Рейкьявике, и все-таки я никогда туда не добирался. Владелец квартиры присылает мне фотографии северного сияния, которые разбивают мне сердце.

Это лето должно было стать летом, когда я наконец туда поеду. Цены на авиабилеты были низкими. В мае я как раз закончил писать книгу, и впервые за три года ужасное обязательство Работать-над-книгой не отягощало мою душу. Это лето казалось таким же распахнутым настежь и мерцающим возможностями, как летние каникулы детства.

Но события сговорились против меня. Я не мог позволить себе улететь, покуда не прибыли некоторые ожидаемые мною чеки. И хотя все прочие транзакции в 21-м веке делаются при помощи электронных устройств и мгновенно, процесс выплат писателям, очевидно, до сих пор осуществляют писцы, нотариусы, счетные комиссии и маленькие мальчики, отправляемые по назначению с шиллингом в руке, — так что к тому времени, когда я получил деньги, лето моё кончилось.

Возникли другие неожиданные осложнения, по их обыкновению. Я намеревался этим летом вести менее уединенный образ жизни, чаще видеться со старыми друзьями, регулярно ездить в Балтимор и каждые выходные принимать в моей хижине постояльцев.
[У меня есть в Чесапикском заливе на участке в два акра полуразвалившаяся хижина, которой моя стратегия содержания и техобслуживания, основанная на невмешательстве, причиняет менее катастрофический ущерб. – см. эссе]
Но как раз перед Днем независимости моя приятельница и бывшая редактор чуть не отрезала себе палец на ноге, упав с лестницы у меня дома. Она слегла в постель и передвигалась на костылях следующие несколько недель. Она старалась быть как можно более самостоятельной, однако у женщины с двумя хирургическими скрепами в пальце возможности ограничены, так что моими обязанностями стало готовить ей чай, подавать ей вещи и время от времени переносить её с места на место, подобно телохранителю Алекса в «Заводном апельсине».

К концу июля моя подруга оправилась настолько, чтобы уехать к себе домой. Я предпринял неистовые попытки втиснуть всё праздношатание, которое я просачковал за лето, в эти последние несколько недель, однако валяние дурака — не из разряда вещей, которые можно «втискивать».

Иван Шишкин - Скамейка в парке (1872)

От каждого напоминания об упущенном удовольствии — пустой гамак, в котором я едва ли возлежал хотя бы раз, маленькая сахарная дыня, оказавшаяся испорченной еще до того, как я отрезал хоть один ломтик, — мне хотелось плакать. Эта меланхолия на исходе лета — распространенное переживание, почти клише. Отчасти, конечно, дело в моих (неизменных с детства) ужасе и ненависти по поводу периода под названием «снова в школу». Весь мир работы и производительности до сих пор представляется мне вопиющей потерей времени; единственная пора, имеющая в жизни значение — летняя, промежуточная, — праздное дуракаваляние.

Но есть здесь и кое-что еще. В моем горестном стенании по поводу Исландии я использую слово «никогда», потому что сюда примешивается ощущение опустошенности, словно после навечно упущенной возможности. Во всяком случае, для меня лично это не совсем «меланхолия», то есть кроткая, тихая, почти приятная эмоция, а, скорее, ужас. Это лишь поверхностная пульсация боли, идущей гораздо глубже; как несколько странно прохладных августовских дней — это лишь первое безобидное доказательство того, что вся планета неумолимо клонится в тень. Где-то очень глубоко внутри это переплетается с экзистенциальным страхом старения. Утекает время, календарь близится к концу, что-то остается несделанным.

Не думаю, что я перебираю здесь с метафорами; это именно такое чувство. Я не стар, но уже и не молод, и если вы, как и я, размазня, склонная откладывать всё «на потом», то можете далеко за средний возраст держаться за иллюзию в один прекрасный день выполнить всё то, что намеревались — снять кинофильм, жениться, пожить в Париже. Но в какой-то момент начинаешь подозревать, что, в конце концов, всего этого можно и не успеть, и приходится рассматривать вариант: та жизнь, которая у тебя сейчас, — вероятно, всё и есть.

Тем не менее, это также позволяет задуматься над твоей реальной, нынешней жизнью, вместо того, чтобы сравнивать её с воображаемой, выдуманной в 12-летнем возрасте или в прошлом мае. Тот весенний роман, который, как я надеялся, может вырасти в длительные отношения, увенчался, напротив, неловким ночным визитом. Зато потом я обнаружил, что связан с женщиной, которую трагедия делает оптимистичнее, которая обладает непривычной и чуждой мне способностью с благодарностью принимать счастливые моменты жизни, безо всяких задних мыслей о смерти, без цепляний и требований бóльшего. Она — врач, лечащая гипнозом, и я подумываю спросить её, возможно ли внушить подобные установки и мне.

Потому что, хоть я и не поехал этим летом в Исландию, я ухаживал за поранившейся подругой. Время, проведенное моей бывшей редакторшей и мной, в качестве инвалидки и её слуги, напоминало совместное путешествие по стране или отдых в летнем лагере. В итоге мы придумали сотни прозвищ и шуток, понятных только нам двоим. Теперь мы скорее не друзья, а брат и сестра, — в том смысле, что можем на короткие промежутки времени друг друга возненавидеть, но навечно обречены на взаимную любовь. После того, как ты носишь на руках кого-то, кто плачет и истекает кровью, ты уже не можешь быть к ней равнодушен.

Я не поехал в Исландию, но посмотрел фильм “Zapped!”, поел «Тако Белл» на больничной койке, поиграл в корнхол [Cornhole bag toss; участники игры пытаются попасть мешочком с сушёными бобами (горох или кукуруза) в отверстие на специальной доске] в увеселительном клубе (это не то, что вы подумали), провел ленивые деньки, попивая вино на заднем дворе в Балтиморе, а также открыл «гуманную мышеловку» — пойманная мышь прыгнула мне в лицо, когда моя подруга пыталась оставить голосовое сообщение «меня-нет-в-офисе»; оно было прервано тонкими женскими воплями и исступленными проклятьями. Я плавал нагишом в Чесапикском заливе, ежедневно в пять пополудни делал мартини, после наступления темноты смотрел на светлячков. Я видел метеор потока Персеиды, чиркнувший по ночному небу и исчезнувший так быстро, что невозможно сказать, был ли его яркий хвост в атмосфере, на моей сетчатке или только в моей памяти.

Подозреваю, что то, что я чувствую сейчас, в конце лета, — сродни тому, что я почувствую в конце жизни (при условии, что у меня будут время и здравомыслие, достаточные для размышлений): изумленный и растерянный тем, как неожиданно всё вышло; сожалеющий обо всем, чем я так и не удосужился заняться; ищущий опоры в горстке друзей и забавных историй, которые накопил; и удивляющийся, к чему всё это вело. И, скорее всего, я буду избегать той же истины, которой избегаю сейчас: что та жизнь, какую я в итоге получил, сколько бы я ни жаловался, была приблизительно той, какую я сам избрал. И моё недовольство ею — на самом деле недовольство собственным характером, со всеми моими сомнениями и робостью.

Через пару недель я снова буду учиться осени; я начну заколачивать досками свою душу, готовясь к очередной ненавистной зиме в Нью-Йорке. Но ненасытная жажда летних странствий всё еще терзает меня. Пару недель назад я ходил в Американский музей естественной истории с несколькими друзьями и их детьми. И когда я разглядывал прекрасные диорамы животных северной Америки, мне пришло в голову, что я бы ходил в этот музей смотреть на диорамы, даже если бы там не было животных. Это словно подглядывание за природой для жителей Нью-Йорка. Все эти реалистические виды ледников Аляски, Великих равнин, Йосемитского национального парка волнуют мою душу чем-то недостающим, что причиняет боль.

Господи, как бы я хотел однажды отправиться на Запад — ехать по какому-нибудь синему шоссе в Неваде или Юте, покуда вокруг меня не будет абсолютно ничего, потом остановить машину, может, прямо посреди дороги, выйти и просто стоять там, где в любом направлении я увижу горизонт, и дышать воздухом, и чувствовать солнце, и слушать молчание пустыни. Мне кажется, что если я смогу это сделать, — время на секунду застынет, и я узнáю, пусть только на одно мгновение, — что такое быть здесь.

источник

Перевод с английского – Елена Кузьмина © http://elenakuzmina.blogspot.com/

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...