Monday, October 27, 2014

Простота, работа, удовольствие: секреты долголетия Майи Хеллес/ Maia Helles: simplicity, work & enjoyment


My friend Maia from julia warr on Vimeo.


На фото: юная Майя с кошками - Майя в 2011 году, кадр из док/фильма

«Мой друг Майя»


Этот короткий документальный фильм (длительность 4 мин. 23 сек.) снят в 2011 году на Файер-Айленде [Fire Island, узкая песчаная отмель длиной около 50 км и общей площадью около 8 тыс. га, тянущаяся вдоль южного берега острова Лонг-Айленд, штат Нью-Йорк. Пляжи и множество загородных летних домиков. Место отдыха в мае - октябре].

Он раскрывает секрет вечной молодости Майи Хеллес (Maia Helles), балерины, родившейся в России в 1916 году.
Ей исполняется 95 лет, но Майя остается решительно независимой, подтянутой и здоровой, как не всякая 40-летняя.

Сняла фильм Джулия Ворр (Julia Warr), художница и режиссер из Бруклина. Она познакомилась с Майей в самолете четыре года назад, и мгновенно оценила полезность ежедневных упражнений, которые Майя, совместно со своей матерью разработала и усовершенствовала еще 60 лет назад, задолго до появления различных фитнес-классов.

На фото: Майя занимается под руководством своей матери, Файер-Айленд, 1959 год

Музыка к фильму Лолы Перрин (Music by Lola Perrin)

* * *
Мне очень понравился фильм.
Сцены, где Майя поливает растения в саду и делает упражнения (всё те же, что делает уже 60 лет), очень вдохновляют.
Но мой любимый момент – когда Майя надевает фартук и готовит обед.
«Немного зеленого и немного желтого», – слышим мы её голос, когда она выкладывает на тарелку тыкву и другие овощи.
Её стол убран просто и красиво. Полупрозрачную занавеску на двери развевает легкий бриз. Майя прихорашивается у зеркала в кухне, приводя в порядок волосы.

Думая о грядущей старости, наверное, каждая из нас была бы не против стать похожей на Майю: активная, деятельная, независимая, и, на мой взгляд, красивая. Но как этого достичь? Майя столь же щедра и мудра, сколь пластична и гибка, она делится с нами своим секретом долголетия в конце фильма: «Простота, работа, удовольствие», – говорит она.


На фото: Майя Хеллес и её дом

Мне еще далеко до 95 лет, но, наверное, пора проверить, сумею ли я прямо сейчас начать строить мою повседневную жизнь по совету Майи: простота, работа, радость. Сделать это привычкой, чтобы следовать бессознательно.
Начать сейчас, сегодня, создавать жизнь, которая приведет к такой старости – энергичной, деятельной и прекрасной. Пусть это будет так для каждого человека.
источник

На фото – Майя Хеллес (сидит, крайняя слева) на одном из своих уроков, с ученицами.
Фотография сделана 15 мая 1968 года для статьи под названием «Битва за линию талии началась»
("The Battle of the Waistline is on"), автор – Нэн Икерингилл (Nan Ickeringill).

На фото: 96-летняя Майя Хеллес в декабре 2012 года

* * *
Автор короткометражного фильма «Мой друг Майя» Джулия Ворр рассказывает (сайт JUiCYHEADS):

[Джулия Ворр (Julia Warr) – американо-британская художница, в 2012 году, после семи лет, вернулась в Лондон из Нью-Йорка].

– Я познакомилась с Майей четыре года назад. Cтиль, ритм её жизни восхитителен. Это, по её словам, жизнь, исполненная простоты, работы и удовольствия. Майя настолько поразила меня, что я почувствовала, что просто обязана снять фильм – после 15-летнего перерыва! До этого момента, в течение 15 лет, я занималась только рисованием.

На фото: дом Майи Хеллес, фрагмент

Как и многие люди моего возраста, я должна бы ежедневно заниматься физкультурой, но я этого не делала. Я то забывала, то была слишком занята, то, наоборот, переусердствовала и потягивала мышцы, даже на уроке йоги. Занятия бегом вызывали боль в спине. Я стала регулярной посетительницей физиотерапевта, по крайней мере раз в месяц.

Но с тех пор, как я начала упражняться по методу Майи Хеллес, я смогла самостоятельно разрешить все проблемы со здоровьем, будь то растяжение или любые другие болезненные ощущения. Регулярное выполнение изометрических упражнений (isometric exercises) и растяжек делает меня сильнее и выносливее для других любимых мною занятий: катания на лыжах и плавания; больше никаких растяжений мышц.

На фото: фрагмент дома Майи Хеллес

У меня дважды диагностировали рак груди, и я сумела победить болезнь.
Упражнения Майи Хеллес очень помогли против боли в верхней части спины – там, где имело место хирургическое вмешательство и остались шрамы на тканях.
Я бы хотела помочь другим женщинам с подобными проблемами, поэтому я делаю всё возможное для того, чтобы распространить эту информацию. Подозреваю, что тысячи женщин, сумевших победить рак груди, считают ежедневные боли в спине и руках неизбежными, просто терпят их – будучи благодарны за подаренную им жизнь.
Я считаю, мы заслуживаем большего.

Спасибо Майе, которая учит нас осознанно и ответственно относиться к собственному телу, к его ежедневным потребностям ради здоровья и хорошего самочувствия.
Я живу без боли... если только не пропускаю день-два изометрических упражнений и растяжек.


На фото: Майя и Джулия, автор фильма - встреча через год (Джулия теперь живет в Лондоне)

* * *
Сын Майи Боб прилетел в Нью-Йорк на прошлой неделе, и Джулия Ворр поговорила с ним немного о его матери Майе (источник):


«Прежде всего, на мой взгляд, Майю выделяет, отличает от других людей то, что, познакомившись с кем-либо, она немедленно выражает радость, хочет узнать об этом человеке побольше. Это такое инстинктивное признавание душой.
И на людей это очень действует, они невероятно тронуты, я сам видел: людей поражает подобное отношение. Её дух разбивает преграды, преодолевает барьеры. Думаю, молодым людям это очень нравится. Знаете, мир велик, и может быть довольно пугающим местом. Встретить кого-то столь пожилого, так расположенного к тебе – это замечательно.

Одна из особенностей, которыми обладает Майя – молодость духа. Она проявляется в её радостной готовности узнать, увидеть, чтó там, за углом; это взволнованное ожидание чего-то хорошего от нового дня. В мелочах, необязательно в чем-то существенном, в самом простом...»


Другие использованные источники: Facebook - My friend Maia; гугл+; 2; 3

Подбор материалов и перевод – Е. Кузьмина © http://elenakuzmina.blogspot.com/
Благодарность Lara C за заочное знакомство с Майей.

Sunday, October 26, 2014

В защиту загородного-сельского / In Defense of Rural - By Tim Kreider

Сейчас переезд в город не повод для похвальбы, а обычное дело; можно лишь стыдиться, что слишком медлили с этим. Но там, за городом, остается целый мир.

источник: In Defense of Rural
Автор – Тим Крейдер, апрель 2013

Когда моего отца охватила идея всем нам переехать из пригорода на ферму, я голосовал против. В 9-летнем возрасте я считал себя горожанином, утонченным интеллектуалом. Я был одним из ребят, генетически предрасположенных убраться ко всем чертям из родного города в возрасте 18 лет и провести остаток жизни в самом крупном из доступных мне городов, посещая музеи, фестивали арт-хаусного кино, попивая девятидолларовое пиво и возвращаясь домой только на каникулы.
Фраза из «Звездных войн» «Просто Люк не фермер, Оуэн»* резонировала во мне.
[*«Просто Люк не фермер, Оуэн, — твердо сказала тетушка Беру. — Он никогда не будет им, сколько бы ты ни старался сделать его фермером» - Е.К.].
Герои фильмов из моего детства бросали скучный плоский черно-белый Канзас ради мест волнующих и опасных, вроде Изумрудного города. Мне мало улыбалось считать себя какой-то деревенщиной с застрявшей между зубов травинкой вида тимофеевка луговая.

Но, как и в случае многих праздных рассуждений отца, всплывавших в качестве отдаленных перспектив, это был уже свершившийся факт. Без моего ведома, в течение последних семи лет отец объезжал сельские просторы в поисках идеального места для нашей семьи. И наконец он нашел его в образе фермы площадью в 70 акров на севере штата Мэриленд, с каменным домом, 1800-го года постройки.

Я до сих пор храню копию рекламы этой фермы [датированную 1975 годом - Е.К.]; она гласит, что данная собственность «располагает потенциалом подлинной достопримечательности», каковой мои родители и оставят её сорок лет спустя.

Однако нынче почти каждый американец сбежал в город. Центральные земли беспорядочно замусорены отшелушившимися скорлупками небольших городков, в которых создается впечатление, что всех жителей моложе 50 лет унесла некая загадочная эпидемия. Том Вилсэк (Tom Vilsack), глава департамента сельского хозяйства, недавно отправился в рекламный тур, провозглашая деревенскую Америку «менее и менее существенной» сейчас, когда Штаты преобразовались в Информационную Экономику, массово производящую жизненно необходимые фотографии кошечек и порнографию.
Я – исполненная энтузиазма часть этой проблемы.
В конце концов я перебрался в самый большой, самый космополитический город из всех, предлагаемых Восточным побережьем. Но до того я провел годы, сформировавшие мою личность, на ферме, превратившей меня в нечто более утонченное и хрупкое, одновременно ограждая от топорной, примитивной, какофонической культуры, в которую я погрузился, став взрослым, и делая меня в ней отщепенцем.
Само по себе это напоминало получение домашнего образования под руководством религиозных родителей или посещение колледжа Святого Иоанна для изучения Великих книг, чтобы впоследствии оказаться ввергнутым в выгребную яму временных работ, спортивных баров и Ютьюба.

Взросление на той ферме привило мне потребность в просторе, уединении и тишине, а также позволило расти чудным и склонным к самоанализу.
Я любил стоять на лужайке перед домом ночью, под созвездиями, высматривая НЛО, ожидая и надеясь, что один из них заберет меня с собой.
В сумерках стоял я, неотрывно глядя на кипарис на горизонте. По мере сгущения сумерек слабеющий свет и мерцающий воздух делали это дерево жутковато похожим на фигуру в плаще. Она неслась мне навстречу, все ближе и ближе, так никогда и не настигая меня, — покуда, испугавшись, я не удирал в дом.
Ночами я, бывало, стоял на ветви ныне исчезнувшего дерева, произнося собственное имя, снова и снова, делаясь пугающе самосознающим, и раздумывая, кто был тот, кто говорил и кто был тот, кто слушал, — пока, снова испугавшись, не удирал в дом.
Помню, как долго и пристально глядел я на полосу деревьев вдали, за пастбищем, чувствуя странное, безудержное влечение к позабытому чему-то, что Клайв С. Льюис называл Радостью.

Самым главным, наверное, было то, что мне была дарована редкая роскошь принимать красоту как нечто само собой разумеющееся. Когда я рос, я ел сладкие пирожки «Поп-тарт» и хрустящее печенье, глядя за окно кухни на раскинувшиеся холмы и леса, на ручьи, на осенние краски и утренний туман. Я видел склонившегося через изгородь белохвостого оленя, слышал ястребов, перекрикивавшихся в небе, и с осторожностью делал снимки черепах в пруду. Однажды вечером, когда родителей не было дома, бледно-зеленая сатурния луна влетела в мое окно и носилась по спальне, пока я не выгнал её подушкой.
Летними ночами я любил через лужайку перед домом выйти к старой каменной стене, и увидеть такое множество светлячков, поблескивающих на лужайке, что это зрелище напоминало замедленную киносъемку из жизни звезд. Я думал: если бы такое увидели инопланетяне, они бы решили, что это, наверное, одна из прекраснейших планет нашей галактики.

Является ли нехватка очарования в повседневной городской жизни 21-го века неизбежным побочным эффектом индустриализации, или чего-то более коварного и извращенного, — того, что Генри Менкен называл «страстью американцев к отвратительному»?
Порой я воображал мой поход во имя героической и обреченной на неудачу защиты Красоты: отсиживаюсь в одиночку в нашем фермерском доме, вооружившись винтовкой против целой фаланги вторгающийся бульдозеров...
Реальность более постыдна.
Моя мать, прожив здесь последние 20 лет в одиночестве, наконец продает эту собственность. Моя сестра с мужем имеют работы и детей-школьников в другом городе и не хотят переезжать. Некоторое время я бессмысленно изводил себя воображаемыми картинами: я возвращаюсь, принимаю дом во владение, становлюсь Джентльменом Фермером и пишу.
Но правда в том, что дом слишком велик для меня, слишком дорого стоит, требует слишком много труда.
Я ненавижу управлять и организовывать; мне нравится жить в квартире, где, если что-то пошло не так, можно вызвать кого-нибудь и пожаловаться. (Я приободрился, когда узнал, что Монтень тоже был равнодушен к управлению собственным поместьем, постоянно откладывая починку и оставляя строительные проекты незавершенными). Вместо этого у меня есть в Чесапикском заливе на участке в два акра полуразвалившаяся хижина, которой моя стратегия содержания и техобслуживания, основанная на невмешательстве, причиняет менее катастрофический ущерб.

Я тот, кем мне помогла сделаться ферма: лентяй и мечтатель. Даже самоубийственная и тупиковая моя фантазия оказалась ненужной: наша ферма – часть земельного треста, который помог создать мой отец, она защищена от разделения или застроек. Мне говорили, что несколько предполагаемых покупателей выразили сомнения относительно того, что в доме всего две ванные комнаты. Некоторые люди смотрят на ветхий дом и заросший участок и видят дом, «достопримечательность»; другие снисходят до мимолетного видения рая на земле и спрашивают: «А где здесь сортир?».


Теперь, когда моя мать перебралась в жилой комплекс для престарелых, я способен понять чувства изгнанников к их родной земле: ты никогда не уезжаешь совсем.
Эту ферму посещали привидения. Дому более двухсот лет, и немало людей, должно быть, умирали в его комнатах. Там похоронены славные собаки, а также любимый кот нашего детства по кличке Мяу, и даже коза, которая нечаянно повесилась.
Однажды ночью, когда я был подростком, и мы с мамой были в доме одни, она клялась, что слышит тихую игру на пианино, хотя радио было выключено. Когда домой вернулся отец, он терпеливо растолковал матери всё о слуховых галлюцинациях. Это стало семейной историей и внутрисемейной шуткой — мы посмеивались над мамой с её музыкальной галлюцинацией.
Годы спустя, когда отец умирал в спальне наверху, а мать сидела рядом с ним, он спросил, кто это играет внизу на пианино.

Перевод – Е. Кузьмина © http://elenakuzmina.blogspot.com/

Thursday, October 16, 2014

Махатма Ганди о действенности молчания / Zen Sayings – day by day, Mahatma Gandhi

источник: Zen Sayings – day by day, будет обновляться

Пользоваться тем, что необходимо — полезно; иметь что-либо сверх этого — обременять себя.
Перегружая желудок — навлекаешь медленную смерть.

*
Каждый должен обрести мир внутри себя. Чтобы быть подлинным, покой не должен зависеть от внешних обстоятельств.

*
Неразумный человек, даже если он любит цитировать священные тексты, но не следует им на практике, подобен пастуху, подсчитывающему чужих коров. Он не попутчик в праведной жизни.

*
Сила не в физических способностях. Она заключена в несгибаемой воле.

*
Неразумно быть слишком уверенным в собственной мудрости. Полезно помнить, что и сильнейший может ослабеть, а мудрейший — ошибиться.

*
Трусливый не способен проявлять любовь, это исключительное право храброго.

*
Любовь — самая мощная в мире сила, и в то же время самая смиренная.

*
В тишине душа обретает путь при более ясном свете. Всё неуловимое и обманчивое распадается в хрустальной ясности. Наша жизнь — тяжкий поиск Истины.

*
Человек — продукт своих мыслей. Чтó он думает, тем он и становится.

*
Для истинного художника прекрасно только то лицо, которое, независимо от наружности, сияет внутренняя Правда души.

*
Наше величие, как людей, состоит не столько в способности переделать мир (таков миф ядерного века), сколько в умении измениться самим.

*
Следуя принципу «око за око» в итоге сделаешь весь мир слепым.


*
Ненасилие и истина — неразделимы и предполагают одно другую. Нет Бога выше, чем Истина.

Действенность тишины

Мне часто приходила мысль, что искатель истины должен быть молчалив.
Я знаю чудесную действенность тишины. В Южной Африке я посетил монастырь траппистов. Это было прекрасное место. Большинство его обитателей несли обет молчания. Я спросил отца-настоятеля о мотивах этого поведения, и он ответил, что они очевидны:
«Мы, люди — слабые создания. Очень часто мы не понимаем, чтó говорим. Если мы хотим услышать тихий спокойный голос, который звучит внутри каждого из нас, нам следует замолчать, иначе мы его просто не расслышим за собственным беспрестанным говором».
Я понял этот бесценный урок. Я знаю секрет молчания.

Опыт научил меня тому, что тишина — это часть духовной дисциплины приверженца истины.
Склонность преувеличивать, замалчивать или искажать истину, преднамеренно или нет — такова природная слабость человека. Молчание необходимо для её преодоления. Немногословный человек едва ли склонен к бездумной речи; он взвешивает каждое слово.

Молчание с зашитым ртом — не тишина. С таким же успехом можно просто прикусить язык, но и это не будет тишиной. Молчалив тот, кто, имея возможность говорить, не произносит ни единого бесполезного слова.

«День молчания» — религиозный обет Ганди, исполнявшего его по понедельникам. 
На фото один из таких дней.

Тишина стала теперь для меня и физической, и духовной необходимостью. Сначала она помогала избавиться от ощущения напряжения. Потом мне понадобилось время для писания. Однако после того, как я практиковал молчание в течение некоторого времени, я заметил его духовную пользу. Мой ум вдруг пронзило понимание, что именно в это время я могу наилучшим образом общаться с Богом. И сейчас я чувствую свою естественную предрасположенность к молчанию и тишине.

Молитва служит для почитания Бога, для очищения сердца, и её можно возносить, даже соблюдая молчание.
Поскольку я верю, что тихая молитва гораздо более мощная сила, чем любое другое действие, в моей беспомощности я непрестанно молюсь с верой в то, что молитва чистого сердца никогда не остается без ответа.

источник: Efficacy of Silence (From the book "Mind of Mahatma Gandhi")

Перевод – Е. Кузьмина © http://elenakuzmina.blogspot.com/

см. также

Saturday, October 04, 2014

Вы непременно умрете / You Are Going to Die - By Tim Kreider

источник: You Are Going to Die - By Tim Kreider

Автор - Тим Крейдер, январь 2013 года

Мы с сестрой недавно посетили пенсионный поселок [центр совместного проживания для пенсионеров, как правило предоставляющий возможность отдельного или совместного проживания и предусматривающий оказание услуг по уходу и некоторой медицинской помощи на территории центра - Е.К.] – мама объявила, что переезжает туда.
Мне случалось бывать в унылых медицинских заведениях для престарелых, где не было ни единого человека в здравом уме и твердой памяти, и где мне из вежливости приходилось подавлять порыв к бегству. Но здесь было совсем другое. Это весьма симпатичный современный комплекс, расположенный в бывшем здании семинарии: индивидуальные кондоминиумы с просторными кухнями и солнечными комнатами, с модными ресторанчиками, кафе-гриль, закусочными, спортивно-оздоровительным центром, концертным залом, библиотекой, комнатой для занятий творчеством, парочкой салонов красоты, банком, а также богато украшенной часовней из итальянского мрамора. По подземным коридорам и застекленным переходам можно перемещаться из одного здания комплекса в другое, никогда не выходя наружу. Мама описала это: «Как студенческое общежитие, только парни не такие привлекательные».

И все же я провел бóльшую часть этого дня, стараясь удержаться от слез.

Во времена любых масштабных житейских кризисов, друзья и родственники толпятся вокруг и навязывают вам фальшивые эмоции соответствующие ситуации. «Это так замечательно!» – говорили все о мамином решении перебраться в заведение с услугами по уходу и медицинской помощью. «Впечатляет, что она сама приняла решение». Все делятся своими историями о собственных 90-летних родителях, которые непреклонно вцеплялись в обветшалые, продуваемые сквозняками дома, отказываясь переехать, пока их не вынуждал к этому инсульт или перелом бедра. «Ты должен чувствовать облегчение и благодарность». «Ей там будет гораздо лучше». Властное единодушие этого хора убеждает меня, что подлинная его цель – не убеждать, но замалчивать, отрицать наиболее очевидное и естественное чувство, соответствующее данному случаю, и чувство это – грусть.

Знаю, моя грусть исключительно эгоистична. Друзья правы, это была мамина идея, она ожидает переезда, и ей действительно там будет лучше. Но также это означает утрату фермерского дома, который мой отец купил в 1976 году, где выросли мы с сестрой, где в 1991 году умер отец. Мы потеряем наш старый номер телефона, тот, который был у нас со времен администрации президента Форда [38-й президент США, с 1974 по 1977 годы] и который я помню как мое собственное второе имя. Как бы редко я ни бывал там, это то место на планете, где я чувствую себя дома, место, куда я всегда возвращался, если взрослая жизнь шла прахом. Я не отдавал себе отчета (пока меня не лишили этого насильно), что я питал надежду: в один прекрасный день, когда всё это сумасшедшее приключение закончится, мне – снова девять, и я сижу за обеденным столом с мамой, отцом и сестрой. И еще глубже, за всем этим, несмотря на мои 45 лет, таится иррациональный детский страх: Кто же будет обо мне заботиться? Помню, мама говорила мне, что когда умерла её мать (моей маме было тогда за 40), ее первой мыслью было: Я сирота.

Множество людей до меня причитали о том, что мы в наших промышленно-развитых странах, считаем стариков непродуктивными работниками или отработанным материалом, и запираем их подальше в специальные заведения, вместо того, чтобы проявить привязанность и долг и забрать их в свой дом. Бóльшая часть этой критики направлена против равнодушия и жестокости, которые демонстрирует общество в отношении пожилых людей. Меня больше интересует то, что делается в результате этого с нами самими.

Изолирование старых и больных дает ход фантазии (столь же безосновательной, как и нескончаемый рост капитализма) о вечной юности и здоровье, при которых старость может показаться необъяснимо неудачно избранным стилем жизни. Вроде употребления низкокачественной пищи или покупки микроавтобуса, — что-то, чего можно избежать, если вы получили хорошее образование или достаточно толковый человек со вкусом. Так что когда без малейшей вины с вашей стороны ваше зрение делается неясным и вы не можете больше есть всё, что хотите, без последствий, и похмелье длится по несколько дней — вы чувствуете, что вас ограбили, вас обманули. Старение кажется абсурдно незаслуженным. Словно должен быть кто-то, на кого можно подать судебный иск.

В кино или по телевизору не увидишь много старых или немощных людей. Мы любим взрывную кровопролитную экранную смерть, но гораздо менее очарованы её медленной, унылой, седой, страдающей недержанием стороной. Старение и смерть — стеснительные медицинские состояния, наподобие геморроя или экземы; лучше всего когда они вне поля зрения. Те, кто перенес серьезную болезнь или рану, описывают, что став больными или нетрудоспособными, они оказывались замкнутыми в другом мире, мире немощных, невидимом для остальных. Денис Джонсон (Denis Johnson) в книге «Сын Иисуса» (“Jesus’ Son”) пишет: «Ты и я не знаем об этих болезнях, пока не заразимся ими. В таком случае нас тоже уберут с глаз долой».

Мой отец умер дома, в комнате, которая когда-то была моей детской спальней. Ему, во всяком случае, в этом, повезло. Теперь почти все умирают в больницах, даже если ни один человек этого не хочет, — поскольку ко времени нашего умирания принятие всех решений отнято у нас здоровыми, и эти здоровые не знают жалости. Конечно, для госпитализации больных и старых у нас есть веские основания (более качественный уход, болеутоляющие). Но я думаю, что мы также изолируем пожилых из нашего общества потому, что мы их боимся, как будто возраст может быть заразным. И оказывается, он таков и есть.

Исходя из всех впитанных нами историй, мы смутно воображаем, что наша жизнь примет облик повествования — той классической аристотелевской диаграммы, с нарастанием активности (борьба и отступления), высшей точкой (счастливый брак, профессиональный успех), и кратким приятным исходом (отдых с семьей и друзьями, с воспоминаниями добрых старых времен на крылечке чего-нибудь красивого).
Но жизнь — не в форме истории. Это растянутая и сплющенная колоколообразная кривая, с изнуренным, разочаровывающим спадом, таким же длительным, как и её начало. Друзья рассказывали, что видели своих родителей утрачивавшими физические способности одну за другой, в примерно обратном порядке, чем приобретали их когда-то дети.

Другая иллюзия, от которой мы, кажется, не в силах отказаться (отчасти потому, что, поддерживая и питая их, процветают крупные и богатые индустрии), состоит в том, будто имея достаточно денег и информации мы сможем контролировать, каким образом нам самим стариться и умирать. Но один из главных аспектов старения – это утрата контроля. Даже люди, имеющие средства на организацию своего комфортного старения могут умирать в агонии и унижении, бессвязно бормоча, словно младенцы, забывая собственных детей, лишенные всего. Смерть во многом подобна рождению (к коему люди также готовятся при помощи книг, курсов и специалистов) — у каждого она своя, для одних сравнительно быстрая и безболезненная, для других длительная и травмирующая, но у всех — неряшливая, грязная, неприятная, и мало что можно сделать, чтобы к ней подготовиться.

Я не пытаюсь романтизировать красоту остеопороза, мудрость болезни Альцгеймера или благородство недержания. Больше одного старого человека наказывали мне: «Не становись старым». Кажется, они не шутили. Я не говорю про Обучение на Основе Бесценного жизненного опыта наших стариков, и даже не предлагаю принимать неизбежное с изящным достоинством. Я целиком за яростный протест против умирания, и если когда-нибудь разработают ДНК омоложения или какую-то иную продлевающую жизнь методику, я лично буду рвать когтями, душить и дурачить на моем пути Уоррена Баффета, Руперта Мердока и любое количество других дряхлых миллиардеров, чтобы оказаться в очереди первым.

Но у нас нет выбора. В данный момент ты самый старый за всю твою предыдущую жизнь, и самый молодой на весь оставшийся период. Уровень смертности держится на скандальных 100 процентах. Притворяться, что смерти можно бесконечно избегать при помощи «горячей йоги», аглютеновой диеты, антиокислителей или просто отказываясь думать о ней – трусливое отрицание. «Навстречу, всегда навстречу, — вот единственный способ пробиться!», — писал Джозеф Конрад в «Тайфуне».
«Навстречу». Он говорил не только о штормах.

Вчера мама прислала мне стихотворение, которое она впервые прочла в колледже: «Мать — сыну» (Mother to Son) Лэнгстона Хьюза (Langston Hughes). Она говорит, что до сих пор помнит, где находилась (в своей комнате общежития Гошен Коллежда), когда наткнулась на это стихотворение в книге по американской литературе. Несмотря на название, текст этот не растиражирован открытками «Холмарк».

Жизнь для меня была не лестницей хрустальной. Стихотворение говорит, что жизнь — это не повествование, не приключения, не путешествия ради самопознания; это — изнурительный труд, долгая утомительная ходьба. Оно приказывает нам продолжать идти, не сметь сдаваться, несмотря ни на что. Потому что я твоя мать, вот почему.

Перевод – Е. Кузьмина © http://elenakuzmina.blogspot.com/

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...