Thursday, September 25, 2014

Эти шрамы создают великих бодхисаттв*/ Those scars make some great bodhisattvas

*Бодхисаттва (пали, санскр. – «cущество, стремящееся к просветлению»), в традиционном буддизме и буддизме Махаяны лицо, принявшее решение стать буддой, чтобы достичь нирваны и помочь другим существам выйти из безначальных перерождений (реинкарнаций) и страданий. (статья)

Всё мою извращенную карму
От безначальной алчности, ненависти и заблуждений,
Рожденных телом, речью и умом
Теперь я признаю всецело.

Почему мир так жесток?
Потому что каждый бодхисаттва покрыт рубцами и шрамами. Без боли и мучений не было бы стимула укротить пламя сансары.

Я много раз оглядывался на собственную жизнь с глубоким сожалением, зная, что я причинил боль тем, кого любил; зная, что я помогал сделать этот мир таким, каков он есть.
Иногда, теряя бдительность, я всё еще продолжаю пособничать созданию этого мира.
Мира, беспощадного в своей жестокости. Мира, где правит насилие, угрожая выживанию каждого живого существа. Мира, где мы вынуждены запирать дома и машины, потому что едва ли можем кому-либо доверять.
И всё же...
Надежда не утрачена окончательно.
Если каждый из нас обдумает положение, в котором он оказался в настоящий момент, то все мы увидим, что каждый хочет жить в мире, отличающемся от нынешнего. Хорошенько подумав, мы поймем, что, прежде всего, мы сами должны измениться. Чтобы появилась надежда, именно мы должны относиться к миру иначе.

Если вас постигнет новая боль, еще одно страдание – знайте, что на свете есть много таких, как вы: людей, которым не всё равно, которые хотят создать лучший мир. Вы не одиноки в своем устремлении, которое кажется неосуществимым.
При условии, что вы станете оплотом доверия, другие люди тоже будут заслуживать доверия. Если только вы сами откажетесь от жестокости и насилия, вы поможете остановить насилие на планете.
Наше человеческое оправдание, наше признание этой древней, запутанной кармы – постоянная бдительность, важнейшая составляющая всех наших повседневных поступков. Если с вами поступают несправедливо и причиняют боль, вспоминайте все те случаи, когда вы сами обижали и причиняли боль другим. Всё не так уж невинно! Мы спрашиваем: ну почему, за что именно я? Этот вопрос – бессмысленный, если не спрашивать: ну за что, почему они?

«Многие из нас выбирают путь просветления. Мы жаждем избавиться от эгоизма посредством некоего мистического слияния со всем сущим. Но это мгновение прозрения (когда мы наконец узрели всю картину, ощутили свое место в космической паутине) может оказаться разрушительным переживанием, от которого нам никогда вполне не оправиться.

Сострадание – это больно. Когда чувствуешь свою связь со всем окружающим, то одновременно чувствуешь и ответственность за всё вокруг. Не можешь отвернуться и убежать. Твоя судьба тесно связана с судьбами остальных. Ты должен научиться либо нести на себе Вселенную, либо быть раздавленным ею. Нужно стать сильным настолько, чтобы полюбить этот мир, но также достаточно свободным [пустотным], чтобы смело взглянуть в лицо самым страшным ужасам этого мира.

Искать просветления означает искать полного уничтожения, возрождения, освобождения от бремени. Нужно быть готовым затронуть и быть затрагиваемым всем без исключения, в небесах и преисподней.

Я един со Вселенной, и это больно».
Эндрю Бойд (Andrew Boyd, source)

Если вы осознаёте, что мир есть страдание, и что вы сами составляете часть этой реальности, то у вас возникает стремление помочь облегчить боль всех вовлеченных. Внимательно выслушайте тех, кто в этом нуждается. Поддержите тех, кого постигло несчастье. Не надо предаваться излишнему философствованию или экзистенциализму.
Всё очень просто – это практика даяния.
Как только вы осознали свою роль во всей этой людской трагедии, вы искренне, из глубины сердца захотите перестать быть причиной чьей-либо боли. Мы неизбежно будем подчас терпеть неудачи, поддаваясь нашему эгоизму или жадности. Но мы можем осознавать это, отдавать себе в этом отчет, снова и снова. Мы можем практиковать умеренность и смирение, пытаться исправиться, снова, и снова, и снова.

Четыре Великих Обета:
Пусть живые существа неисчислимы — я клянусь освободить их;
пусть заблуждения нескончаемы — я клянусь погасить их;
пусть реальность беспредельна — я клянусь постичь её;
пусть Путь просветления непревзойденный — я клянусь воплотить его.

источник: Those scars make some great bodhisattvas

Перевод – Е. Кузьмина © http://elenakuzmina.blogspot.com/

Sunday, September 21, 2014

Капкан «занятости»/ The ‘Busy’ Trap – by Tim Kreider

источник: The ‘Busy’ Trap – by Tim Kreider

Автор: Тим Крейдер
Июнь 2012

Если вы живете в Америке XXI века, то вам наверняка приходится слышать от многих людей о том, как ужасно они заняты. Когда спрашиваешь кого-нибудь «Как дела?», ответ по умолчанию: «Занят». «Так занят!» «Страшно занят». Понятно, что это замаскированная под жалобу похвальба. А заготовленная реакция на это – своего рода поздравление: «Неплохая у тебя проблемка!» или «Лучше так, чем наоборот».

Обратите внимание: обычно о своей занятости говорят не те люди, которые тянут непрерывные смены в отделении интенсивной терапии или ежедневно ездят из пригорода в город как минимум на три работы – эти как раз не заняты, а устали. Изнурены. Выжаты намертво.
Это почти всегда люди, чья оплакиваемая занятость взвалена на самих себя: работа и обязательства взяты ими добровольно; тут же – «поощряемые» развивающие занятия для их детей. Такие люди заняты из-за собственных амбиций, или драйва, или беспокойства; из-за нездорового пристрастия быть заваленными делами, и трепета, что внезапно можно столкнуться с отсутствием дел.


Почти все, кого я знаю, заняты. Они тревожатся или испытывают вину, если не работают или не делают что-либо для продвижения своей работы. Они планируют заранее встречи с друзьями, как студенты со средним баллом 4.0 стремятся поступить на общественную работу, поскольку упоминание об этом украсит их заявление о приеме в колледж. Недавно я написал приятелю, спрашивая, не хочет ли он встретиться на этой неделе. Он ответил, что времени у него маловато, но если наметится что-то занятное, следует дать ему знать: возможно, он сумеет уйти с работы на пару часов раньше. Я хотел уточнить, что мой вопрос – не предварительная информация о будущем приглашении; это и есть приглашение. Но его занятость напоминала громкий шум, покрывая который он кричал мне. И я оставил попытки перекричать этот шум, отвечая моему приятелю.

Сейчас заняты даже дети, чье время расписано с точностью до получаса и поделено между уроками и внеклассными занятиями. Они возвращаются вечером домой такими же уставшими, как и взрослые.

Я принадлежал к поколению детей «с ключом на шее» [школьник, который предоставлен сам себе, пока родители на работе – Е.К.] и после полудня у меня было три часа совершенно неструктурированного, практически безнадзорного времени. Это время я использовал для всякой всячины: от чтения энциклопедии и создания анимированных фильмов до похода с друзьями в лес и швыряния комками грязи в глаза друг другу. Всё перечисленное обеспечило меня важными навыками и озарениями, которые оказываются полезными по сей день. Три свободных часа в день стали образцом того, как я хотел бы провести остаток жизни.

Нынешняя истерия — не необходимое или неизбежное состояние жизни. Это нечто, избранное нами, даже если было сделано лишь по молчаливому согласию.
Недавно я общался по скайпу с подругой, которую вытеснили из города высокие цены на аренду. Сейчас у нее артистическая студия в маленьком городке на юге Франции. Она рассказала, что впервые за долгие годы чувствует себя счастливой и расслабленной. У нее и сейчас есть работа, которую необходимо выполнять, но которая не поглощает весь день и весь мозг. Она говорит, что это похоже на студенческие годы. У нее много друзей, с которыми каждый вечер она ходит в кафе. У нее снова есть бойфренд. (Однажды она уныло подытожила свои свидания в Нью-Йорке: «Все слишком заняты и каждый уверен, что лучше заниматься делом»). То, что она ошибочно принимала за свойства своего характера (загнанная, раздраженная, беспокойная и печальная) оказалось просто разрушительным влиянием окружающей обстановки.
Дело не в том, что кто-то хочет так жить – не более, чем хочет быть частью дорожной пробки, или давящей толпы на стадионе, или жертвой иерархии жестокости в средней школе. Это то, к чему мы коллективно принуждаем друг друга.

Занятость служит экзистенциальным подбадриванием; укрытием от пустоты. Очевидно, что ваша жизнь не может быть глупой, тривиальной или бессмысленной, раз вы так заняты, загружены под завязку, раз вашего присутствия требуют каждый час каждого дня.

Я знал женщину, стажировавшуюся в одном журнале. Ей не позволялось куда-либо уходить во время ланча без уважительной причины. Это был развлекательный журнал, чей raison d’être [смысл, разумное основание для существования] устранился, когда кнопки «меню» появились на пульте дистанционного управления, поэтому сложно считать требование не выходить за пределы здания чем-то, кроме формы ведомственного самообмана.

Больше и больше людей в этой стране делают или производят нечто нематериальное, неосязаемое. Если вашу работу не совершает кот или боа конструктор в книжке Ричарда Скэрри*, то я вряд ли поверю в её полезность.
[*Richard McClure Scarry (1919 – 1994) – популярный американский детский писатель и художник. Автор серии книг под общим названием «Деловой город» (Busytown), где персонажи-животные действуют, словно люди. – Е.К.]
Я не могу удержаться от сомнений: вдруг наше историческое изнеможение — лишь способ скрыть тот факт, что бóльшая часть того, что мы делаем, не имеет значения?

(Тим Крейдер; фото via FB)

Я не занят. Я самый ленивый амбициозный человек, которого я знаю.
Подобно большинству писателей, я чувствую себя нечестивцем, не заслуживающим пережить хоть один день, в который я не пишу. Но также я чувствую, что четырех или пяти часов достаточно, чтобы отработать этот день моего пребывания на планете.

В лучшие из обычных дней моей жизни я пишу утром, отправляюсь на долгую велосипедную прогулку и бегаю по делам в полдень, а вечером встречаюсь с друзьями, читаю или смотрю кино. Это, как мне кажется, здравый и приятный темп дня. И если вы позвоните мне с вопросом, не могу ли я на весь день оставить работу, чтобы заскочить в Американское крыло Метрополитен-музея, или поглазеть на девушек в Центральном парке, или просто попить холодного мятного розового коктейля, я только спрошу: в котором часу встречаемся?

Но в последние несколько месяцев я, как-то незаметно и бессимптомно, становлюсь занятым по причине профессиональных обязательств. Впервые в жизни я могу, с непроницаемым лицом, говорить людям: Я слишком занят, чтобы сделать то или это (чего они от меня хотели). Я начал понимать, почему жалоба на занятость так нравится людям: она заставляет нас ощущать собственную важность, востребованность и чувство эксплуатируемого.
Но вообще-то я ненавижу быть занятым. Каждое утро мой ящик электронной почты полнился просьбами сделать что-то, чего я делать не хотел; или описаниями проблем, которые теперь я должен решать. Это становилось всё более несносным, пока наконец я не улетел в Засекреченное Место, откуда и пишу это эссе.

Здесь обязательства оставляют меня в покое. Здесь нет телевизора. Чтобы проверить электронную почту, мне надо ехать в библиотеку. За целую неделю я не вижу никого из знакомых. Я вдруг вспомнил, что бывают лютики, клопы и звёзды. Я читаю. И впервые за долгие месяцы я, наконец, всерьез начал писать. Трудно что-то сказать о жизни, не погрузившись с головой в этот мир. Но одновременно почти невозможно понять, что же за штука жизнь, не сбежав из этого мира.

Праздность – это не отпуск, не потакание своим слабостям, не порок. Она необходима мозгу так же, как витамин D телу. Лишенные безделья, мы страдаем ментальными недугами, столь же обезображивающими, как рахит. Пространство и покой, которыми дарит нас праздность, — непременное условие для возможности отойти в сторону и увидеть всю картину; провести неожиданные параллели и ждать необузданных ударов молнии в летний день, именуемых также вдохновением. Парадокс, но всё это необходимо для выполнения любой работы.

«Праздные мечтания часто составляют самую суть нашей деятельности», — написал Томас Пинчон (Thomas Pynchon) в своем эссе о лености*. Архимедова «Эврика» в ванной, ньютоново яблоко в саду, «Джекил и Хайд»** и бензольное кольцо***: история полна примерами озарений, явившихся во сне или в моменты праздности.

[*Очевидно, имеется в виду эссе К Тебе тянусь, о Диван мой, к Тебе.

**Шотландец Стивенсон увидел во сне преступника, который полностью менялся внешне и внутренне после того как принимал зелье. Так возник сюжет «Странной истории доктора Джекила и мистера Хайда».


*** В 1860-70-е годы, почти одновременно с Менделеевым, Фридрих фон Кекуле (Friedrich August Kekulé, 1829-1896), профессор химии, видел сон, который помог ему разгадать одну из первых моделей в органической химии, а именно циклическую молекулу бензола. Это переживание сильнейшим образом подействовало на Кекуле, настолько, что в 1890 году на съезде ученых он призывает: «Давайте научимся видеть сны, господа, и тогда, возможно, мы обретем истину». – Всемирная Книга сновидений: раскрытие тайн снов, Сарвананда Блустоун - Е.К.]

Всё вышеизложенное заставляет с удивлением гадать, не ответственны ли за бóльшее число великих идей, открытий и шедевров в истории бездельники, сачки и придурки, а не трудоголики?

«Цель будущего – полная безработица, чтобы мы могли играть. Поэтому мы должны разрушить нынешнюю политико-экономическую систему». Это может прозвучать как заявление обкурившегося марихуаной анархиста. На самом деле автор – Артур Кларк [(Arthur C. Clarke, 1917-2008), английский писатель, учёный, футуролог и изобретатель], который нашел время между погружениями с аквалангом и пинболом для написания научно-фантастического романа «Конец детства» (Childhood's End, 1953) и изобретения системы спутниковой связи.

Недавно мой коллега Тед Ролл (Ted Rall) в своей колонке предложил отделить доход от работы и выдавать каждому гражданину гарантированную зарплату. Звучит как заявление безумца, но, возможно, по истечении столетия это станет основным правом человека, наряду с уничтожением рабства, всеобщим избирательным правом и 8-часовым рабочим днем. Пуритане возвели работу в добродетель, забывая, что Бог создал её в качестве наказания.

(фото via FB)
Возможно, что если все станут вести себя так, как я, мир превратится в развалины. Но рискну предположить, что идеальная человеческая жизнь – это нечто среднее между моим наглым бездельничаньем и бесконечной маниакальной сутолокой окружающего мира. Моя роль – оказывать дурное влияние; роль ученика, который из-за окна классной комнаты в коридоре корчит рожи, пока вы сидите за партой, и провоцирует вас хоть разок выдумать отговорку, вырваться наружу и поиграть.

Моя собственная непоколебимая праздность, по большей части, – роскошь, а не добродетель. Но я, уже довольно давно, принял осознанное решение, выбрав время вместо денег, поскольку всегда отдавал себе отчет в том, что наилучшее на свете инвестирование моего ограниченного времени – проводить его с теми, кого я люблю.

Не исключено, что, лежа на смертном одре, я буду сожалеть о том, что не был более трудолюбив и не сказал всего, что следовало бы. Но на самом деле мне, скорее всего, захочется еще разок выпить пива с Крисом, совершить еще одну долгую прогулку с Меган, да от души посмеяться с Бойдом. Жизнь слишком коротка, чтобы быть занятым.

Перевод – Е. Кузьмина © http://elenakuzmina.blogspot.com/

Monday, September 15, 2014

Генри Луис Менкен: цитаты, афоризмы/ Henry Louis Mencken (1880-1956), quotes

В пантеоне славы крупнейших американских мыслителей XX в. Генри Менкен занимает особое место. Работы этого журналиста, оригинального публициста, литературного критика и филолога, оказали огромное влияние на общественно-политическую и научную мысль Соединенных Штатов.

...Менкен продолжает печататься в The Evening Sun, давая хлесткие комментарии о деятельности президентов Гардинга, Кулиджа, Гувера; о христианской науке и радикализме, о социальных стигматах, «сухом законе», цензуре, очковтирательстве, остеопатии [комплекс терапевтических методик] и хиропрактике, о противниках теории эволюции и невежественных представителях среднего класса. Эссе и статьи, хотя и писались для местных газет, получали национальное признание и заслужили Генри Менкену титул «балтиморский мудрец».

«Золотой (это прилагательное помягче, чем «желтый») век американской журналистики совпал с карьерой Менкена... Сегодня неистовый стиль Менкена и высказываемые с невозмутимым видом гиперболы очень сложны даже для “образованных” американцев, а для большинства — настоящий санскрит», — отмечает известный американский писатель, историк и публицист Гор Видал.
(см. биографическую справку)

Любое правительство, по своей сути, это заговор против лучшего, исключительного человека: единственная неизменная цель властей – подавить и искалечить его.
Самый опасный человек для любого государства – тот, кто способен сам докапываться до сути вещей, без оглядки на господствующие предрассудки и табу. Практически неизбежно такой человек приходит к выводу, что правительство, при котором он живет – бесчестное, безумное и нетерпимое, поэтому, если он романтик, такой человек пытается его изменить. Но даже не будучи сам по натуре склонен к романтике, он способен породить недовольство среди других романтиков.

All government, in its essence, is a conspiracy against the superior man: its one permanent object is to oppress him and cripple him.
The most dangerous man to any government is the man who is able to think things out for himself, without regard to the prevailing superstitions and taboos. Almost inevitably he comes to the conclusion that the government he lives under is dishonest, insane and intolerable, and so, if he is romantic, he tries to change it. And even if he is not romantic personally he is very apt to spread discontent among those who are.
- The Smart Set (December 1919)

*
Газета — это способ сделать невежественных еще невежественнее, а безумных — еще безумнее.

A newspaper is a device for making the ignorant more ignorant and the crazy crazier.

*
Зануда всегда уверен, уверенный всегда зануден.

It is the dull man who is always sure, and the sure man who is always dull.

*
Демократия – жалкая вера в коллективную мудрость индивидуального невежества. Никто в этом мире, насколько известно мне (а я годами проводил исследования и нанимал агентов себе в помощь) не терял денег из-за недооценки умственных способностей широкой массы простых людей. Как не терял правительственный пост по той же причине.

Democracy is a pathetic belief in the collective wisdom of individual ignorance. No one in this world, so far as I know—and I have researched the records for years, and employed agents to help me—has ever lost money by underestimating the intelligence of the great masses of the plain people. Nor has anyone ever lost public office thereby.

*
Демократия – подобие веселящего газа. Она ничего не излечивает, но неоспоримо унимает боль.

Democracy is a sort of laughing gas. It will not cure anything, perhaps, but it unquestionably stops the pain.

*
Демократия — искусство управления цирком из обезьяньей клетки.

Democracy is the art of running the circus from the monkey cage.

*
Демократия — теория, согласно которой простые люди знают, чего хотят, и заслуживают этого безо всякого снисхождения.

Democracy is the theory that the common people know what they want, and deserve to get it good and hard.

*
Слышишь, что кто-то разглагольствует о своей любви к родине, — знай: он ждет, что ему за это заплатят.

Whenever you hear a man speak of his love for his country, it is a sign that he expects to be paid for it.

*
Если кто-то требует от вас что-то сделать, а вы говорите «нет» и отказываетесь это сделать, то вас можно назвать свободным человеком.

If someone demands that you do something and you can say “no” and refuse to do it, then you are a free human being.

*
Женоненавистник — мужчина, который ненавидит женщин так же, как женщины ненавидят друг друга.

Misogynist — A man who hates women as much as women hate one another.

*
Женщинам трудно в этом мире. Их угнетают установленные мужчинами законы, созданные мужчинами социальные обычаи, мужской эгоизм, мания мужского превосходства. Единственное утешение женщин в том, что хотя и невозможно восторжествовать над мужчинами, всегда можно поработить и истязать одного из них.

Women have a hard time of it in this world. They are oppressed by man-made laws, man-made social customs, masculine egoism, the delusion of masculine superiority. Their one comfort is the assurance that, even though it may be impossible to prevail against man, it is always possible to enslave and torture a man.

*
Знаменитость — человек, которого знают многие из тех, кого сам он рад не знать.

A celebrity is one who is known to many persons he is glad he doesn't know.

*
Идеалист — человек, который, обнаружив, что роза пахнет лучше капусты, приходит к выводу, что и суп из роз будет вкуснее.

An idealist is one who, on noticing that roses smell better than a cabbage, concludes that it will also make better soup.

*
Из всех механизмов ухода от реальности наиболее результативный – смерть.

Of all escape mechanisms, death is the most efficient.

*
Историк — романист-неудачник.

Historian — An unsuccessful novelist.

*
Каждый порядочный человек стыдится правительства, при котором он живет.

Every decent man is ashamed of the government he lives under.

*
Моё дело – не прогноз, а диагноз. Я занимаюсь не терапевтическим лечением, а патологиями.

My business is not prognosis, but diagnosis. I am not engaged in therapeutics, but in pathology.

*
Следует уважать религию ближнего, но только в том смысле и в той мере, в какой мы уважаем его предположение, что жена его красива, а дети умны.

We must respect the other fellow's religion, but only in the sense and to the extent that we respect his theory that his wife is beautiful and his children smart.

*
Могильная плита — неприятное напоминание о том, кто забыт.

Tombstone — An ugly reminder of one who has been forgotten.

*
Надежда — патологическая вера в возможность невозможного.

Hope: A pathological belief in the occurrence of the impossible.

*
Ни один здоровый человек не доволен, в глубине души, своей судьбой. Его терзают мечты и видéния, как терзает ребенка мысль о такой форме существования, где он жил бы в кондитерской, имея два желудка.

No healthy man, in his secret heart, is content with his destiny. He is tortured by dreams and images as a child is tortured by the thought of a state of existence in which it would live in a candy store and have two stomachs.

*
Профессиональный политик — это профессионально бесчестный человек. Чтобы оказаться на верхушке власти политику приходится идти на столько компромиссов и испытывать столько унижений, что он становится неотличим от проститутки.

A professional politician is a professionally dishonorable man. In order to get anywhere near high office he has to make so many compromises and submit to so many humiliations that he becomes indistinguishable from a streetwalker.

*
Все профессиональные политики от всего сердца посвящают жизнь расточительству и коррупции. Они — враги любого приличного человека.

All professional politicians are dedicated wholeheartedly to waste and corruption. They are the enemies of every decent man.

*
В демократическом государстве одна партия тратит все силы на то, чтобы доказать, что другая партия неспособна управлять страной, — и обе преуспевают и оказываются правы...

Under democracy one party always devotes its chief energies to trying to prove that the other party is unfit to rule — and both commonly succeed, and are right...

*
Прогресс: процесс, в ходе которого человеческая раса избавилась от бакенбард, червеобразного отростка и Бога.

Progress: The process whereby the human race has got rid of whiskers, the vermiform appendix and God.
- A Book of Burlesques (1916)

*
Пуританство — навязчивый страх, что кто-то где-то может быть счастлив.

Puritanism: The haunting fear that someone, somewhere, may be happy.

*
Зависть — предположение, что у твоего ближнего вкуса не больше, чем у тебя.

Jealousy is the theory that some other fellow has just as little taste.

*
Совесть — это внутренний голос, предупреждающий о том, что в эту минуту тебя кто-то может видеть.

Conscience is the inner voice that warns us somebody may be looking.

*
Совесть — это теща, постоянно живущая в вашем доме.

Conscience is a mother-in-law whose visit never ends.

*
Теология — попытка объяснить непознаваемое, оперируя понятиями, которые вообще знать не стóит.

Theology — An effort to explain the unknowable by putting it into terms of the not worth knowing.

*
Объяснения существуют; они были во все времена. Всегда есть широко известное решение для любой человеческой проблемы — чёткое, убедительное и ошибочное.

Explanations exist; they have existed for all time; there is always a well-known solution to every human problem — neat, plausible, and wrong.

*
Церковь — место, где джентльмены, никогда не бывавшие в раю, хвастают им перед людьми, которые никогда туда не попадут.

A church is a place in which gentlemen who have never been to heaven brag about it to persons who will never get there.

*
По сути, цивилизация становится всё слезливее, сентиментальнее и истеричнее, особенно при демократии, когда вырождается в не более чем поединок психов. Цель практической политики в том, чтобы поддерживать толпу в состоянии тревоги (отсюда требование защитить население) посредством запугивания бесконечной чередой страшилищ, большинство из которых воображаемые.

Civilization, in fact, grows more and more maudlin and hysterical; especially under democracy it tends to degenerate into a mere combat of crazes; the whole aim of practical politics is to keep the populace alarmed (and hence clamorous to be led to safety) by menacing it with an endless series of hobgoblins, most of them imaginary.

*
Циник — человек, который, почуяв запах цветов, оглядывается вокруг в поисках гроба.

A cynic is a man who, when he smells flowers, looks around for a coffin.

*
Чем старше становлюсь, тем крепче моё недоверие к привычной доктрине, гласящей, что с возрастом мудреешь.

The older I grow the more I distrust the familiar doctrine that age brings wisdom.

*
Легенда – ложь, достигшая достоинства старости.

Legend: A lie that has attained the dignity of age.

*
Создатель – комедиант, чья публика боится смеяться.

Creator — A comedian whose audience is afraid to laugh.

*
Вопрос: Если, по-вашему, столь многое в США достойно презрения, то почему вы живете здесь?
Ответ: А почему люди ходят в зоопарк?

Q: If you find so much that is unworthy of reverence in the United States, then why do you live here?
A: Why do men go to zoos?

*
В сердце каждого неверующего таится тревожное чувство, что в конце концов после смерти он может очнуться и оказаться бессмертным. Это его кара за отсутствие веры. Это ад для агностика.

In every unbeliever's heart there is an uneasy feeling that, after all, he may awake after death and find himself immortal. This is his punishment for his unbelief. This is the agnostic's Hell.

*
Раньше я часто спорил, говоря, что поэт, которому больше 30 лет – это просто ребенок-переросток. Теперь начинаю подозревать, что в этом утверждении есть толика истины.

I have often argued that a poet more than thirty years old is simply an overgrown child. I begin to suspect that there may be some truth in it.

*
По моим подсчетам почти 90% представителей человеческой расы проводят жизнь без единой свежей мысли. То есть, им в голову приходят лишь идеи, которые уже осеняли тысячи людей до них. Наверное, общество, состоящее из личностей, каждая из которых способна на оригинальные мысли, было бы невыносимым. Оно бы обезумело от обилия идей. Обычное человеческое общество мало тревожат оригинальные мыслители. Если вдруг один такой появляется, средний гражданин проявляет признаки смятения и негодования. Новую идею он может воспринять только если её перевести на приблизительный язык знакомых ему понятий. Этот перевод – одна из главных функций политиков, не говоря уже о журналистах. Они посвящают себя обесцениванию идей, предложенных наилучшими из людей. Подобное унижение и фальсификация достойны порицания, но, очевидно, необходимы для поддержания мира на плаву.

My guess is that well over eighty per cent of the human race goes through life without ever having a single original thought. That is to say, they never think anything that has not been thought before, and by thousands.
A society made up of individuals who were all capable of original thought would probably be unendurable. The pressure of ideas would simply drive it frantic. The normal human society is very little troubled by them. Whenever a new one appears the average man displays signs of dismay and resentment. The only way he can take in such a new idea is by translating it crudely into terms of more familiar ideas. That translation is one of the chief functions of politicians, not to mention journalists. They devote themselves largely to debasing the ideas launched by their betters. This debasement is intellectually reprehensible, but probably necessary to carry on the business of the world.

*
Человеческая жизнь в основе своей – комедия. Даже житейские трагедии часто кажутся зрителю комичными, и нередко в них действительно есть для жертвы нечто забавное. Счастье состоит в том, чтобы уметь обнаруживать и наслаждаться комичным. Человек, умеющий смеяться, хотя бы над самим собой, не бывает несчастен.

Human life is basically a comedy. Even its tragedies often seem comic to the spectator, and not infrequently they actually have comic touches to the victim. Happiness probably consists largely in the capacity to detect and relish them. A man who can laugh, if only at himself, is never really miserable.

*
Равенство перед законом, скорее всего, навечно недостижимо. Это благородный идеал, но он не может быть воплощен, поскольку люди в этом мире ценят не права, а привилегии.

Equality before the law is probably forever inattainable. It is a noble ideal, but it can never be realized, for what men value in this world is not rights but privileges.

*
Есть люди, которые слишком много читают: библиобибули. Я знаю некоторых, они постоянно опьянены книгами, так же, как другие бывают пьяны от виски или от религии. Они бредут по этому занимательнейшему и дразнящему из миров в тумане, ничего не видя и не слыша.

There are people who read too much: the bibliobibuli. I know some who are constantly drunk on books, as other men are drunk on whiskey or religion. They wander through this most diverting and stimulating of worlds in a haze, seeing nothing and hearing nothing.

*
Невозможно представить вселенную, которой управляет мудрый, справедливый и всемогущий Бог, но легко вообразить, что ею руководит совет богов. Если такой совет и правда существует, то действует он совершенно так же, как совет директоров в прогорающей корпорации.

It is impossible to imagine the universe run by a wise, just and omnipotent God, but it is quite easy to imagine it run by a board of gods. If such a board actually exists it operates precisely like the board of a corporation that is losing money.

источник; источник

Перевод – Е. Кузьмина © http://elenakuzmina.blogspot.com/

Friday, September 12, 2014

Отсрочка приговора/ Reprieve - By Tim Kreider

источник: Reprieve - By Tim Kreider
Автор: Тим Крейдер
2 июня 2009

Четырнадцать лет назад меня ударили ножом в горло. Это долгая история и не она составляет предмет моего эссе. Важно то, что после моего неудачного убийства я целый год не был несчастлив.

(фото source)

Фраза Уинстона Черчилля о радостном оживлении после того, как в тебя безрезультатно выстрелили, совершенно справедлива. [букв. "Nothing in life is so exhilarating as to be shot at without result."] Мне вспомнился старый рассказ Рэя Брэдбери, в котором человек нашел чудодейственную машину, позволявшую ему снова и снова переживать собственную смерть, столько угодно раз — в столкновениях локомотивов, в разбитых гоночных автомобилях, во взрывающихся ракетах, — пока он не очистился от беспричинной вины и подсознательного влечения к смерти, прощенный и свободный, наконец живой. [см. цитатник - Е.К.]

Я не утверждаю, что всё это время пребывал в непрерывной эйфории. Просто в этот благодатный период ничто не задевало и не угнетало меня. То ужасное, чего я всегда боялся для себя, наконец произошло. Я решил, что на какое-то время избавился от неприятностей. В параллельной вселенной лишь два миллиметра в сторону (расстояние между кинжалом и моей сонной артерией), и я плыл бы домой не в пассажирском, а в грузовом трюме. Всё случившееся со мной было словно выигрыш в лотерее.

Я начал варить моё собственное вино из одуванчиков в большом амишском кувшине. Я слушал поп-хиты, такие дурацкие, что не рискну привести их названия в печатном виде. У меня появился странный новый смех, сохранившийся до сегодняшнего дня — громкий, сиплый лай, поднимающийся из глубин под диафрагмой и вынуждающий посетителей баров и ресторанов настороженно всматриваться в мою сторону, удостоверяясь, что я не собираюсь начать стрельбу по окружающим.

Я хотел бы порекомендовать каждому подобный жизненный опыт. Банально, но факт: именно поэтому люди на досуге взыскивают волнующих переживаний, от безобидного источника адреналина вроде американских горок до суицидальных попыток со страховочными сетками вроде банджи-джампинга [прыжок с большой высоты с эластичным тросом, обвязанным вокруг щиколотки]. Подвох в том, что для получения полного эффекта человек должен испытывать серьезные сомнения в том, что он выживет. Здесь лучшим вариантом решения будет наём некомпетентного ассистента.

Одно из сводящих с ума извращений человеческой психологии: мы замечаем, что живем, только когда нам напоминают, что мы можем умереть. Вроде того, как ты начинаешь ценить своих подружек только когда они становятся бывшими.
Я видел, как, в более яркой и длительной форме, подобное произошло с моим отцом, когда он был неизлечимо болен, а после его смерти – с моей матерью: почти буквальное просветление, легкомысленное равнодушие к глупой каждодневной чепухе, которая затягивает большинство из нас, разрушая нашу жизнь. Во время болезни отца один сосед, по той или иной причине, подал на него в суд. Но если мы пытались заговорить с отцом об этом «важном» деле, он лишь принимался напевать старые песенки вроде «Птичка в золоченой клетке» дрожащим стариковским фальцетом. Когда моя мать, ныне руководитель в своей церкви, видит людей, которые пререкаются и ссорятся по мелочам, она напоминает им (уверен, очень дипломатично) о необходимости сконцентрироваться на более глобальных ситуациях.

Конечно, это длилось не долго. Нельзя всю жизнь испытывать благодарность за то, что живешь, как нельзя вечно оставаться страстно влюбленным — или вечно горевать, если на то пошло. Время вынуждает всех нас предавать самих себя и возвращаться к бесполезным тяготам житья в этом мире. Менее чем через год ко мне начали подкрадываться всё те же каждодневные тревоги и страхи. Я с омерзением стал ловить себя на том, что ору в пробках, тестирую новые программы на компьютере, лежу без сна по ночам, размышляя, что из меня выйдет.

Раз в год, в годовщину моей поножовщины, я напоминаю себе, что это та самая бонусная жизнь, моя бесплатная прогулка. Но теперь, когда я вернулся к беспорядочному, грязному, нудному, изнурительному труду каждодневной жизни, мне приходится прикладывать невероятные усилия, чтобы видеть вещи в их, как я до сих пор убежден, подлинной перспективе. Умом я знаю, что все важные и срочные пункты наших ментальных списков (налоги, починка автомобиля, карьера, новости) — просто идиотский гвалт, а по-настоящему важно лишь время, проведенное с теми, кого любишь. Просто трудно помнить об этом, когда полетел жёсткий диск.

Я не был обрадован, когда несколько лет назад прочел о психологических исследованиях, доказавших, что большинство людей после взлетов и падений, вызванных внешними обстоятельствами, неизбежно возвращаются к исходному эмоциональному уровню. Тебе нравится думать, что вечер, когда тебя едва не убили, останется важнейшим опытом, навсегда изменившим твою жизнь. Но на самом деле это было менее болезненно и вызвало меньше серьезных размышлений, чем некоторые из пережитых мной разрывов отношений. Если уж на то пошло, пережитое почти-убийство лишь усиливает иллюзию, что в истории моей жизни умирать будут только второстепенные персонажи, тогда как я сам, главный герой и тот, от чьего лица ведется повествование, всегда выживу. Я продемонстрировал впечатляющую устойчивость перед лицом ценных житейских уроков, и главное, чему я, кажется, научился — тому, что я не способен почерпнуть урок из какого бы то ни было жизненного опыта.

Я не знаю, почему мы более серьезно воспринимаем наихудшие, а не наилучшие наши настроения, приписывая бóльшую ясность депрессии, а не эйфории. Теперь легко зачеркнуть тот год, как некий сомнительный, истерический кайф, вроде того, что вы бы испытали, когда вас подрезало такси. Но можно попытаться взглянуть на это как на проблеск благодати, подобной откровению, осенившему меня в детстве, когда впервые в жизни я летел на самолете: прорвавшись сквозь завесу туч, ты понимаешь, что над преходящими шквалами и унынием открывается сфера вечного солнечного сияния, такого ослепительно яркого, что приходится зажмуриться. Зрелище, которое стóит запомнить и взять с собой, когда снова нырнешь под облака, в ограниченную, гнетуще-тягостную юрисдикцию местных погодных условий.

*
Заметка от Тима Крейдера (4 июня 2009)
источник: A Note from Tim Kreider; фото внизу - via FB

[В ответ на читательскую реакцию: в комментариях к вышеприведенной статье люди благодарят автора и пишут о похожем опыте: когда после удачных операций излечивались от рака, или о других околосмертных переживаниях – и испытывали, кто дольше, кто меньше, эйфорию острого восприятия и радости жизни – Е.К.]

Для меня большая честь узнать, что статья «Отсрочка приговора» нашла отклик у столь многих людей, переживших травмы и утраты, совершенно несоизмеримые с описанным мною несчастным случаем. Если написанное мной на эту тему принесло вам утешение или дало возможность с новой точки зрения оценить ваш опыт, то заслуга тут, скорее, в восприимчивости и проницательности читателей.

Само собой разумеется, мой жизненный опыт и реакции идиосинкразические, присущие только мне, никаких притязаний на всеобщность или, еще менее, на нечто вроде мудрости.

Я не писал об обстоятельствах моего ранения, поскольку они не относятся к делу.

*
Из интервью Тима Крейдера (from Kreider's interview):

Мне только что исполнилось 28 лет, и я был на острове Крит. Я провожал воинственно настроенную пьяную девицу из бара в молодежное общежитие. Она была агрессивной, но симпатичной пьяной. По дороге к нам пристал некто тоже агрессивно-пьяный. Он был из Македонии и начал орать на нас по-гречески. Я не говорил на греческом, но провел достаточно времени в барах Балтимора, чтобы понимать универсальный язык воинственных пьянчуг: он хотел завязать с нами драку.

Не знаю, может, он превратно истолковал ситуацию и решил, что я тащу девицу куда-то против её воли. Я действительно это делал, но с наилучшими намерениями: я хотел честно-благородно отвести её домой, уложить спать и мирно вернуться к возлияниям в баре. Но девица уселась посреди дороги и отказывалась идти дальше. Наконец я убедил её, что положение действительно опасное, и вытолкал вперед. Я затащил нас обоих в старую мечеть времен оккупации Крита мавританцами, где как раз заканчивался концерт. Я решил, что там мы в безопасности. Но тот парень нагнал нас, ударил меня ножом в горло и удрал. Я никогда его больше не видел. Мне показалось, что в меня угодил разряд молнии. Страшные минут 10-15 мне казалось, что я истеку кровью. Потом появилась «скорая», и при виде профессионалов я почувствовал облегчение: «Ладно, я продержался, а теперь я в их руках, так что если умру, это будет не моя вина». Мне сделали операцию, и через пару дней я пришел в себя и был в порядке. Приятно было обнаружить, что я все еще жив. Я пережил довольно острый приступ экзистенциального страха, и на какое-то время после этого значительно повеселел.

Перевод – Е. Кузьмина © http://elenakuzmina.blogspot.com/

Tuesday, September 09, 2014

Время и бутылка/ Time and the Bottle - Tim Kreider

источник: Time and the Bottle
Тим Крейдер/ By Tim Kreider
30-03-2009

Годы безудержных возлияний примерно совпали с периодом моей юности. Оглядываясь назад мне трудно определить, чего из этих двух мне сейчас по-настоящему не хватает.

Взаимосвязь между этими двумя — не просто на уровне павловских условных рефлексов. Пьянство и молодость спаяны беспечной безответственностью и иллюзией безграничности времени. И молодой и пьяный, оба пользуются врéменной передышкой, которая освобождает от гнетущего, не проходящего чувства долга, разрушающего львиную долю нашей жизни; от беспокойства, что вместо этого нам следовало бы делать что-то созидательное и продуктивное. Это запретный вкус украденного времени, времени, сознательно и весело промотанного. Его не зря называют растраченным понапрасну [англ. слово “wasted” имеет одним из значений «находящийся в сильном опьянении (алкогольном или наркотическом)» - Е.К.].

Конечно, время ни для кого не останавливается. Алкоголь просто помогает забыть об этом. Вроде того, как он согревает человека, покуда тот не замерзнет насмерть. Алкоголь столь же безболезненно вычеркивает годы, как часы. Твои 20 лет превращаются в 30, совсем так же, как если бы ты взглянул на часы, показывающие 20:30 — ночь молода, всё время мира в твоем распоряжении! — и вдруг оказывается, что это последний звонок.

Я проснулся и обнаружил, что мне за 40 почти так же, как просыпался в 10 вечера, дезориентированный, на диванах у друзей. Я не чувствовал себя человеком среднего возраста — я лишь чувствовал, что моя молодость длилась гораздо дольше, чем у большинства людей. Подобный стиль жизни оставляет также заметные прогалины в твоем резюме. Теперь я жалею, что никогда не удирал в школе с уроков: возможно, тогда меня не подмывало бы прогулять ближайшие 20 лет моей жизни. Оказывается, что ты волен прожигать свою жизнь, как тебе заблагорассудится, – но только всё равно придется выдержать выпускной экзамен.

Меня немного шокирует всё то время, которое я потерял. Но с другой стороны, трата времени не была каким-то непредвиденным побочным эффектом; это было частью веселья. Разумеется, было. Если бы пьянство не было таким веселым времяпрепровождением, оно не было бы такой распространенной и чудовищной проблемой.

Покуда ответственные люди прокладывали себе путь вверх по карьерной лестнице, мы с друзьями проводили дни, поедая устриц, выпивая кувшины нектара и пива и хохоча – до тех пор, пока не падали на веранду с видом на Чесапикский залив. Действительно, не бывает пьянства более приятного, чем пьянство дневное, когда светит солнышко, в барах нет дилетантов, а послеполуденное время простирается перед тобой словно летние каникулы. Ликующее соучастие тебя и твоих пьяных приятелей выливается в отменное решение о неосмотрительном «еще по одной», которое сопровождается четким осознанием того, что этот день вы теряете. Вы почти физически чувствуете, как в этот момент с ваших плеч снимается некий груз — хотя и знаете, что позднее вас придавит пуще прежнего. Мы, помнится, возглашали тост: «Джентльмены, наша жизнь невероятно прекрасна!»

(фото via FB)

Больше я так не пью. Мои давние приятели-выпивохи пали жертвами обычных трагедий: карьера, семейная жизнь, выплата кредитов, дети. По мере замедления моего метаболизма, соотношение «веселье против похмелья» становится всё более невыгодным. Я был скандализирован открытием, что алкоголь – успокоительное средство. Я не скучаю по временам, когда вырубался со стаканом в руках, или когда мне рассказывали, как я веселился, или когда дни напролет я чувствовал себя обессилевшим и жалким. Иметь ясную голову оказалось новинкой столь экстраординарной, что это напоминает действие нового наркотика, замедленного и интригующего.

Но выпивка была также оправданием для того, чтобы восемь часов подряд праздно просиживать за оживленной беседой с друзьями. И я до сих пор не убежден, что для применения нашего времени на этой планете существует способ лучше. Позже, в эти более воздержанные годы, я напоминаю шекспировского Генри после того, как умер Фальстаф. Кажется, что оставив позади разгульную молодость, я освободил в жизни место для таких понятий, как достоинство, честь и даже великие свершения — но помимо этого кажется иногда, будто лучшее, счастливейшее и наиболее человеческое исчезло из этого мира.

Не так давно я отпраздновал 42-й день рождения. Вечер с друзьями начался цивилизованно, по-взрослому: с бельгийского эля и готовых блюд китайской кухни на вынос. А вот ночь перетекла в нечто постыдное, ребячливое и незрелое, когда один из моих друзей, возраст которого отражали цифры, противоположные моим, настоял на том, чтобы я отправился с ним в бар, где бесплатно напиваются в дни рождения его патроны. Бар оказался из разряда тех, где я теперь не бываю, а когда-то провел 800 тысяч часов: темная и шумная забегаловка с дешевой выпивкой, громким рок-н-роллом и промозглыми, испещренными надписями туалетными кабинками. Друг заказал мне пойло под названием «автомобильная взрывчатка», которое благодаря хитроумной и пагубной алхимии на вкус напоминало безобидный молочный шейк, а на самом деле состояло их трех разных нейротоксинов. Мы выбивали из музыкального автомата песни Ван Хален, Митлофа и рок-группы Чарли Дэниэлз Бэнд. Под покровом темноты мы агрессивно играли в воздушный хоккей. Мы боролись на руках с девицами. Казалось, мне снова 24. Жизнь была невероятно прекрасна.

На следующее утро было похмелье и 42 года.

Перевод – Е. Кузьмина © http://elenakuzmina.blogspot.com/

Человек и его кошка/ A Man and His Cat - By Tim Kreider

источник: A Man and His Cat
Автор: Тим Крейдер/ By Tim Kreider
Aug. 1, 2014

Я прожил с этой кошкой 19 лет — на сегодняшний день это самые длительные отношения в моей взрослой жизни.
По общим законам, эта кошка была мне женой.
Вечерами я засыпал, чувствуя приятный тёплый вес кошки на моей груди. Первое, что я обычно видел по утрам — уходящая в перспективу лапа, медленно отводимая от моего лица и недобрый серповидный взгляд, информирующий меня о наступлении Времени Кошачьего Кормления.
Часто я говорил ей сладким и густым голосом певца Барри Уайта: «Не бывает люуубви... кроме люууубви... между человеком и его кошкой».

Кошка ревниво требовала моего внимания. Она садилась на всё, что я читал. Гуляла туда-сюда перед экраном моего лэптопа, когда я работал. И демонстративно втискивалась между мной и любой приглашенной в дом женщиной. Она и моя бывшая подружка Кэти Джо (по свойствам темперамента не сильно отличавшаяся от кошки) постоянно обменивались оценивающими враждебными взглядами. В минуты моей физической близости с женщиной кошка не удалялась тактично, но садилась на край кровати спиной ко мне, весьма красноречиво отвернувшись от сцены разврата и источая тихое неодобрение, словно призрак твоей бабушки.

Я понимаю, что люди, пространно толкующие о своих домашних питомцах, в лучшем случае занудные, а часто также жалкие и омерзительные. Они вывешивают фотографии своих животных в соц-сетях, рассказывают о них анекдоты, говорят с ними взволнованным фальцетом, напяливают на них вычурные костюмчики, таскают повсюду в сумочках или детских переносках, заказывают в фотосалонах их портреты маслом, отретушированные под живопись старых мастеров. Когда люди старше 10-летнего возраста приглашают тебя на вечеринку в честь дня рождения кота или на похороны собаки, тебе приходится совершить весьма искусный маневр, предписанный этикетом и соотносимый с петлей Иммельмана или тройным акселем [прыжок в фигурном катании], чтобы уклониться от приглашения, не питая при этом мыслей о душевном нездоровье этих людей.

Это особенно верно в отношении бездетных вроде меня, склонных чрезмерно привязываться к своим животным эмоционально и не чаять в них души настолько, что у сторонних наблюдателей волосы становятся дыбом. Часто домашний питомец превращается в суррогатное дитя, в зеницу ока или в совместный проект по поддержанию любовных отношений, утративших другие raison d’être [разумное основание, фр.], подобие превращения в нестерпимого гурмана или безудержного увлечения коспеями [cosplay; костюмированная ролевая игра, воспроизводящая сюжеты японских аниме или любых фантастических произведений]. Когда такая супружеская пара наконец заводит ребенка, их кошки или собаки в замешательстве обнаруживают вдруг, что их бесцеремонно низвели до уровня домашних животных. Вместо вылизывания тарелок, оставшихся после обеда и уютного растягивания в постели Мамочки и Папочки, им вдруг суют миску с собачьим кормом и привязывают к металлическому столбу в кружкé грязи.

Я подсчитал, сколько денег американцы ежегодно тратят на своих домашних животных, и пришел к выводу, что вам лучше этого не знать. Я мог бы рассказать вам, сколько я сам трачу на специальный кошачий корм для животных с почечными проблемами, на кошачьи лекарства для почек и щитовидки, на периодические анализы крови стоимостью 300 долларов каждый (и неизменно показывающие норму). Но я никогда не высчитывал мои собственные ежегодные затраты, дабы мне не пришлось узнать некоторые неудобные факты о себе самом. Что говорят о нас как о нации наши массовые затраты на товары, балующие животных (которые, кажется, наиболее счастливы валяясь в фекалиях или поедая нутро какого-нибудь грызуна)... наверное, нам тоже лучше не знать. Но мне кажется, что это может быть симптомом того же хронического дефицита [chronic deprivation], который питает миллиардно-долларовые индустрии порнографии и романов о любви.

Я предполагаю, что у людей есть определенный запас чувства привязанности, которое им необходимо выразить. И при отсутствии других подходящих объектов — ребенка, любовника (-цы), родителя или друга — они расточают привязанность на мопса, бесхвостую кошку [порода домашней кошки], попугая кореллу или даже на нечто, неврологически неспособное воспринимать и проявлять чувства, вроде варана, (внутри)дневного трейдера или комнатного растения алое.
Конрад Лоренц подтвердил эту догадку в книге «Об агрессии» (“On Aggression”; см. статью). Он пишет, что при отсутствии соответствующего пускового стимула для определенного инстинкта, порог запуска этого инстинкта постепенно понижается. Например, голубь, лишенный общества голубки, будет пытаться произвести спаривание с чучелом голубя, с комком ткани или любым объектом, отдаленно напоминающим по форме птицу. А в итоге — с пустым углом его клетки.

Хотя я четко вижу этот синдром в других как патологический, я сам – его иллюстрация, медицинский учебник, Человек-Слон этого состояния.
Я не вывешивал фотографий моей кошки он-лайн. Не заговаривал о ней с людьми, от которых не приходится ждать внимания. Но дома, наедине с кошкой, я вёл себя словно безумный архи-пижон.
За эти годы я выдумал для кошки десятки бессмысленных прозвищ — Кетсаль [The Quetzal; кетсаль (денежная единица Гватемалы)], Кетсаль Мэри, Миссис Кетсаль Мэри, Инкветсулос Кванг Мэри.
Каждое утро я громко распевал ей литанию [молитва, которая читается или поётся во время службы; содержит многократные просьбы и обращения к Богу], нечто вроде ежедневного наставления, начинавшегося словами: «Кто знает, Мисс Кошка, какие фантастические приключения принесет нам обоим сегодняшний день?»
У меня была песня, которую я исполнял для кошки, готовясь начать уборку пылесосом; бесстыдное вегасовское представление, вызывающее восторг публики и прерываемое аплодисментами, под названием «Так ненавидимое тобою (случится снова)».
Совместными силами мы с кошкой исполняли на фисгармонии «Жуткую кошачью музыку»: она свободно расхаживала по клавиатуре, а я жал педали. Музыка напоминала произведение венгерского композитора Дьёрдя Ли́гети со случайными пассажами и непрерывными аккордами не для слабонервных.

Я не собирался становиться таким.
Эта кошка появилась в облике бездомного котенка около моего жилища в Чесапикском заливе, когда я сидел на веранде и ел остатки крабов. Котенку было не больше двух месяцев, такая малышка, что мой друг Кевин мог уместить всю её голову у себя во рту. Она вылезла откуда-то из-под крыльца, жалобно мяукая, и я дал ей холодного крабового мяса. Я не знал тогда, что кормить бездомного котенка — значит усыновить его.

Несколько недель я пребывал на стадии отрицания того факта, что у меня есть кошка. В то время моя жизнь не была упорядочена настолько, чтобы гарантировать ответственное возвращение домой каждые 24 часа для кормления животного. На почте и около продуктовой лавки я расклеил объявления с изображением котенка, надеясь, что найдется его хозяин. В ретроспективе очень важно то, что я никогда не рассматривал возможность отдать котенка в приют.

Когда я отбывал в соседний штат на длительный уик-энд со свадьбой, мой друг Гейб объяснил мне, что кошка теперь официально моя. Я возразил, объясняя, что это временное решение, пока я не найду для неё дом. Я не собирался превращаться в Кошатника.
«А что бы ты почувствовал, если бы, когда ты вернулся домой после уик-энда, котенка уже не было?» — спросил Гейб.
Я застонал и скорчился на пассажирском сидении.
«Ты Кошатник», — заявил он с отвращением.

Теперь забавно вспоминать о тех суровых границах, которые изначально я вознамерился установить для кошки. Например, я намеревался не пускать кошку на верхний этаж, где я спал. Этот указ был краткосрочным. Вскоре я чувствовал себя уязвленным, если кошка отказывалась спать со мной.

«У тебя роман с твоей кошкой!» — обвинила меня однажды моя тогдашняя подруга Марго. Справедливости ради следует сказать, что кошка была очень красивая. Все это отмечали. Мой друг Кен называл её «кошка-супермодель»: с ярко-зелеными, четко очерченными «кошачьей тушью», как он называл это, глазами, с ярко-розовым кожаным носиком. Даже в 19 лет шерсть её была густой, мягкой и приятной на ощупь.

Биологи называют котов и кошек «эксплуататоры в неволе». Выражение, навевающее воспоминания и пригодное для описания многих связей и отношений (не обязательно между представителями разных биологических видов).
Я сразу совершил ошибку: первым делом с утра кормил кошку. Я забыл, что кошка может контролировать время моего пробуждения — вежливо мяукая, садясь мне на грудь, настойчиво подталкивая меня в лицо своей мордочкой или положив один коготь мне на губу. Она отказывалась пить воду из блюдца, требуя той, как она считала, высококачественной воды, которую я пил из стакана. Я пытался продемонстрировать кошке, что мы пьем одинаковую воду, наливая из моего стакана в её блюдце прямо перед её носом. Но она осталась совершенно равнодушна, словно рожденец*, которому показали детальное свидетельство о рождении Обамы на Гаваях. [*birthers, неол., (букв. «рожденцы») сторонники теории, согласно которой Барак Обама родился за пределами США и не имеет права занимать пост президента]. В итоге я сдался и стал давать ей воду в бокале без ножки: чтобы попить ей приходилось засунуть в него всю мордочку.

Иногда меня поражало, что в моем доме живет животное. Это казалось столь же нереальным, как если бы я держал енота или свободно разгуливающего кинкажу [цепохвостый медведь].
И все же это животное и я научились, до определенного уровня, понимать друг друга.
Когда она зимним днем возвращалась в дом, я любил засунуть нос в её шерсть, глубоко вдыхая Запах Холодной Кошки. А кошка этого терпеть не могла и удирала. Некоторое время я гонялся за ней по дому с криками «Дай нюхнуть!», а она пряталась от моих ненавистных прикосновений за диваном. Потом я понял, что поступал неправильно. Вместо этого я стал впускать её в дом, притворяясь, что мне совершенно не интересен её запах. И уже через минуту кошка подходила ко мне сама и милостиво позволяла себя понюхать. Подобная договорённость впечатляла меня не меньше, чем, скажем, если бы я успешно пообщался с папуасом или расшифровал сообщение из космоса.

Если я чувствовал растерянность из-за возведения желаний домашнего животного в основные житейские решения, звучащая-как-взрослый часть меня говорила: это ведь просто кошка. Общепринято считать, будто животные лишены того, что мы называем сознанием, хотя мы и не договорились насчет точного определения данного понятия, и мне никто четко не объяснил, как мы можем притязать хоть на какую-то долю уверенности относительно того, что происходит в голове животного. Для любого человека, жившего рядом с животным, сама идея, будто они лишены внутренней жизни, выглядит таким парадоксальным, таким закостенелым отрицанием эмпатически [эмпатия – умение поставить себя на место другого, сопереживание; чуткость] самоочевидного, что напоминает психоз. Подозреваю, что именно эти психологические механизмы позволяли одним людям рационалистически объяснять право владения как собственностью другими людьми.

Другая часть меня, возможно, более сентиментальная, но также более правдивая, признавала, что кошка, несомненно, отдельное, независимое создание в этом мире, переживающее свой опыт бытия так же, как и я сам.
Меня всегда забавляло использование и растягивание слова «ты» в разговоре с кошкой, например: «Тыыыы это оценишь!». Было потешно и странно (что значит также истинно и тревожно) напоминать себе, что в комнате со мной находилось еще одно «эго», личность, со своими симпатиями и антипатиями, со своими отличительными особенностями и раздражающе ошибочными понятиями о том, чья питьевая вода лучше. Для меня не было неразрешимой эпистемологической [относящийся к знанию] загадкой предугадать, чего хочет кошка, когда я просыпался и видел её морду в двух дюймах от моего лица и Осторожную Лапу, медленно отводимую от моей губы.

Согласен: любовь к кошке сопряжена с гораздо меньшими сложностями, чем любовь к человеческому существу. Потому что животные не могут разрушить наши фантазии на их счет, заговорив; они поддаются нашим мысленным проекциям еще более безудержно, чем другие люди. (Хотя, конечно, в любви к человеческим существам большую роль играют также мысленные проекции наготы и самообман).

Однажды я прочитал в книжке про фен-шуй, что животное поддерживает энергию chi в вашем доме или квартире, когда вас там нет. Само присутствие животного оживляет и заряжает пространство. Я подозреваю, что фен-шуй – просто высококлассная чушь. Но когда мою кошку пришлось временно разместить вне дома, я узнал, что дом без кошки в нем очень отличается от дома с кошкой. Он становится по-настоящему пустым, мертвым. Это было пророчество мне о том, какой станет моя жизнь, когда кошки не станет.

Мы не знаем, что происходит в голове животного. Мы можем сомневаться в том, обладают ли животные чем-то, что мы называем сознанием. Мы не знаем, до какой степени они нас понимают и что такое их эмоции. Пожалуй, я никогда не узнаю, что моя кошка думала обо мне. Но вот что я вам скажу: человек, который находится в комнате с кошкой — не одинок.

*
Бывшая стажерка Тима Крейдера (источник):

Мой печальный долг – сообщить о смерти Кетсаль, знаменитой и любимой кошки мистера Крейдера. Как известно постоянным читателям, кошка жила под одной крышей с мистером Крейдером почти 20 лет. Он питал к ней нездоровую привязанность и теперь безутешен. В качестве подарка я подготовила этот коллаж из рисунков Крейдера, на которых изображена любимая им кошка.
- C.H.

Перевод – Е. Кузьмина © http://elenakuzmina.blogspot.com/

Monday, September 08, 2014

Животные заполнят опустевший дом/ Filling the Empty Nest With Animals

Спустя неделю после отъезда нашей дочери в колледж мы принесли домой щенка. Я убедила мужа, что это необходимо для того, чтобы помочь её младшему брату справиться с одиночеством (хотя в доме уже были две кошки).

Еще через пять лет пришел черед и нашему сыну покинуть дом.
Наше гнездо не вполне опустело — осталась одна кошка, а щенок превратился в почти 30-килограммового пса — но я была подавлена. 23 года мы с мужем обитали во вселенной, где доминировали дети и разнообразные связи, возникавшие при их посредничестве. А теперь остались только мы вдвоем (ну, или вчетвером — смотря как учитывать).

Мой обычный способ справляться с трудностями – погружение в работу. Я тогда только завершила рекламную кампанию по продвижению моей последней книги, биографии драматурга Венди Вассерштейн (Wendy Wasserstein).
Подыскивая новые идеи и занятия, я оставалась в подавленном состоянии. Упивалась старыми фотографиями и дневниками; передвигала футбольные трофеи сына; созерцала выставленные напоказ чересчур многочисленные детские арт-проекты из начальных классов.

Наконец я вернулась к работе, но в новом жанре. Я взялась писать детскую книжку про бездомного кота, который только что явился в Гринич-виллидж и пытался найти свое место в городе, способном быть весьма жестоким. Когда его привычный мир перевернулся, коту пришлось изыскивать способы существования в незнакомом и подчас враждебном окружении. В итоге он приобрел смешанную группу единомышленников (как животных, так и людей), которые помогли коту оценить чудеса Нью-Йорка и осознать, что он не одинок.

Я понимала, чего я хочу для кота в этой истории. Но потребовалось время, чтобы понять, что этот кот сделал для меня, — вернее, понять, что кот этот – я сама.

Саженец со Среднего Запада, я прибыла в Нью-Йорк десятки лет назад, сразу после колледжа, не совсем бездомная, но и не вполне здешняя. По мере развития сюжета, приключения кота предоставили мне возможность обдумать этот последний переход от одного стиля жизни к другому.

Каждый день, гуляя с собакой в Вашингтон-Сквер-парке, в котором мои дети впервые открывали для себя музыкальные представления и нестесненную радость погружения в фонтан, я размышляла о судьбе вымышленного кота на фоне моих счастливых воспоминаний.
Оставленность нашего гнезда стала казаться переходным периодом.

Это был первый в моих книгах кошачий протагонист. Но на протяжении моей жизни животные всегда были основными посредниками во времена перемен.

Я выросла в сельской местности на юге Огайо, в окружении самых разных созданий: коров, гусей, уток, кроликов, морских свинок, а также пони и курицы. Но главой этого животного царства и моих детских воспоминаний была дворняжка по кличке Пучи [Poochie – разговорное название дворняги – Е.К.]. Мы звали её колли, потому что она была благородна, словно Лэсси [Lassie, фильм «Лэсси, вернись», главная героиня – колли по кличке Лэсси], но внешне она больше напоминала всклокоченного золотистого ретривера. Она каждое утро провожала нас с сестрой в школу, а пополудни ждала нас на тротуаре после окончания уроков. Пока мы бывали заперты в помещении, Пучи переживала собственные приключения; почти ежегодно она приносила новый помёт щенков.

Когда мне бывало грустно или одиноко, я забиралась в конуру к Пучи, устраивалась рядом с ней на колючей соломенной подстилке и рассказывала ей все мои печали. Словно проницательный терапевт, собака выслушивала меня в сочувственном молчании, никогда не выдавая своих собственных суждений – или наличия каких-либо мыслей. Для меня важнее всего была уверенность: она понимает.

Этот пасторальный, заполненный животными приют, был, очевидно, частью перемещения в новый мир моих родителей-иммигрантов; составляющая часть их стремления создать для детей идиллические американские воспоминания. Мать выросла в восточно-европейском городе Хуст, в тогдашней Чехословакии. Еврейские семьи, вроде её семьи, редко заводили домашних животных. Отец воспитывался недалеко от неё, на ферме, где животные были рабочими, орудиями производства, но никак не членами семьи. Всё это стало давним сновидением к тому времени, когда они осели в Огайо, где на медицинских специалистов вроде моего отца был большой спрос, но где они с трудом приживались. Мир детства моих родителей был отгорожен от нас катаклизмом, вычеркнут из памяти Второй мировой и Холокостом.

Родители проявляли гибкость в самых разных сферах, включая их готовность покориться притягательности наших домашних животных. Я очень ясно помню: мама с гордостью подчеркивала интеллект наших кур; Пенни по команде садилась и прибегала, когда мать звала: «Сюда, Пенни!». На кухонной плите рядом с нашим обедом готовилась еда для собаки Пучи.

Отец был менее демонстративен. Он познал в жизни слишком много утрат.
Я видела его плачущим всего три раза: последний раз – из-за смерти Пучи, в мой последний год в школе.
Собаке было 15 лет, и её жизнь была долгой и, очевидно, счастливой.
Всегда очень деликатная, Пучи уединилась в небольшом лесочке за нашим домом и вырыла в опавших листьях последнее место отдыха для себя. Соседский мальчик нашел её и сказал моим родителям. Отец углубился в заросли и вышел, неся нашу преданную подругу на руках, чтобы похоронить её у нас на ферме.
Я была переполнена печалью, но слезы отца потрясли и одновременно как-то утешили меня. Я почувствовала такую тесную связь с ним, как никогда раньше в жизни. Я никогда не думала, что он, с его мрачным и непостижимым прошлым, будет по какому-либо поводу переживать то же, что и я.

Это был прощальный подарок мне от Пучи — её дар, который вскоре слал еще горше и мучительнее. Отец скоропостижно скончался спустя всего несколько месяцев, как раз накануне моего отъезда в колледж. Мне пришлось самой, в одиночестве проделать этот резкий переход.


После колледжа я приехала в Нью-Йорк и вскоре поселилась вместе с любимым мужчиной. Это было романтичное жилище, крохотная студия в Гринич-виллидж, на верхнем этаже пятиэтажного дома без лифта. Ванна была в кухне, кладовка была по совместительству офисом, над туалетом – застекленная крыша.
Однажды ночью, в жуткий ливень, мы услышали отчаянное мяуканье, проследили его источник (крыша рядом с нами); и отыскали серого котенка. Это был котенок женщины, жившей тремя этажами ниже. Мы знали это, потому что она повесила на входной двери дома объявление о пропаже котенка. Но когда мы постучали в её дверь (с промокшим комочком в руках), соседка едва взглянула на этот крохотный дрожащий узелок: «Кажется, вы ей понравились. А моя кошка не хочет еще одного котенка в доме. Почему бы вам не оставить эту себе?» – проговорила она. И не успели мы ответить, как женщина сунула нам в руки ёмкость и наполнитель для кошачьего туалета, и закрыла дверь.

«Нас подставили, – проворчал мой бойфренд, когда мы поднимались к себе в квартиру. – Животным в городе не место. Я не хочу никаких кошек».
Город тут был ни при чем. Точно такого же мнения были родители этого парня в предместье Сент-Луиса, где он и вырос. Животные не укладывались в их картину мира.
Но укладывались – в мою. Вернувшись в наше жилище, я поставила нашей гостье блюдце с молоком: «Смотри, какая она симпатяга. Наша новая соседка по комнате».
Мой парень понял: «Ладно, давай попробуем».
Именно в этот момент я впервые почувствовала себя в Нью-Йорке как дома.

Тот парень стал моим мужем, отцом наших детей, которые недавно отправились создавать собственные истории жизни. Сейчас пёс и кошка забираются в нашу постель – совсем так же, как делали это наши дети.
Возможно, животные не могут заменить человека. Но они заполняют бреши, которые остаются после ухода людей.

Джули Саламон (Julie Salamon) – американская журналистка, критик, писательница. «Кот в городе» (Cat in the City) её новая книга, иллюстрированная художницей Джилл Вебер (Jill Weber).

Комментарии к статье:
- Спасибо за ваш прекрасный и трогательный рассказ. Я росла среди алкоголиков и наркоманов. Я любила обнимать мою собаку и делиться с ней проблемами. На самом деле, она была моим единственным источником объятий в детстве. Сейчас я живу одна. За несколько лет я приютила шестерых котов и кошек. У каждого зверька – неповторимый и особенный характер, и каждый дает мне любовь и успокоение. Я всегда была и остаюсь безнадежным романтиком, надеясь в один прекрасный день выйти замуж. Но мой избранник должен любить собак и кошек!

- Животные в доме – это большая ответственность, но взамен они дарят нам неизмеримое счастье. Все мои домашние питомцы найдены или взяты в приютах – пёс и две кошки.

источник: Filling the Empty Nest With Animals
Автор – Джули Саламон (Julie Salamon), сентябрь 2014 года

Перевод – Е. Кузьмина © http://elenakuzmina.blogspot.com/

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...