Saturday, October 04, 2014

Вы непременно умрете / You Are Going to Die - By Tim Kreider

источник: You Are Going to Die - By Tim Kreider

Автор - Тим Крейдер, январь 2013 года

Мы с сестрой недавно посетили пенсионный поселок [центр совместного проживания для пенсионеров, как правило предоставляющий возможность отдельного или совместного проживания и предусматривающий оказание услуг по уходу и некоторой медицинской помощи на территории центра - Е.К.] – мама объявила, что переезжает туда.
Мне случалось бывать в унылых медицинских заведениях для престарелых, где не было ни единого человека в здравом уме и твердой памяти, и где мне из вежливости приходилось подавлять порыв к бегству. Но здесь было совсем другое. Это весьма симпатичный современный комплекс, расположенный в бывшем здании семинарии: индивидуальные кондоминиумы с просторными кухнями и солнечными комнатами, с модными ресторанчиками, кафе-гриль, закусочными, спортивно-оздоровительным центром, концертным залом, библиотекой, комнатой для занятий творчеством, парочкой салонов красоты, банком, а также богато украшенной часовней из итальянского мрамора. По подземным коридорам и застекленным переходам можно перемещаться из одного здания комплекса в другое, никогда не выходя наружу. Мама описала это: «Как студенческое общежитие, только парни не такие привлекательные».

И все же я провел бóльшую часть этого дня, стараясь удержаться от слез.

Во времена любых масштабных житейских кризисов, друзья и родственники толпятся вокруг и навязывают вам фальшивые эмоции соответствующие ситуации. «Это так замечательно!» – говорили все о мамином решении перебраться в заведение с услугами по уходу и медицинской помощью. «Впечатляет, что она сама приняла решение». Все делятся своими историями о собственных 90-летних родителях, которые непреклонно вцеплялись в обветшалые, продуваемые сквозняками дома, отказываясь переехать, пока их не вынуждал к этому инсульт или перелом бедра. «Ты должен чувствовать облегчение и благодарность». «Ей там будет гораздо лучше». Властное единодушие этого хора убеждает меня, что подлинная его цель – не убеждать, но замалчивать, отрицать наиболее очевидное и естественное чувство, соответствующее данному случаю, и чувство это – грусть.

Знаю, моя грусть исключительно эгоистична. Друзья правы, это была мамина идея, она ожидает переезда, и ей действительно там будет лучше. Но также это означает утрату фермерского дома, который мой отец купил в 1976 году, где выросли мы с сестрой, где в 1991 году умер отец. Мы потеряем наш старый номер телефона, тот, который был у нас со времен администрации президента Форда [38-й президент США, с 1974 по 1977 годы] и который я помню как мое собственное второе имя. Как бы редко я ни бывал там, это то место на планете, где я чувствую себя дома, место, куда я всегда возвращался, если взрослая жизнь шла прахом. Я не отдавал себе отчета (пока меня не лишили этого насильно), что я питал надежду: в один прекрасный день, когда всё это сумасшедшее приключение закончится, мне – снова девять, и я сижу за обеденным столом с мамой, отцом и сестрой. И еще глубже, за всем этим, несмотря на мои 45 лет, таится иррациональный детский страх: Кто же будет обо мне заботиться? Помню, мама говорила мне, что когда умерла её мать (моей маме было тогда за 40), ее первой мыслью было: Я сирота.

Множество людей до меня причитали о том, что мы в наших промышленно-развитых странах, считаем стариков непродуктивными работниками или отработанным материалом, и запираем их подальше в специальные заведения, вместо того, чтобы проявить привязанность и долг и забрать их в свой дом. Бóльшая часть этой критики направлена против равнодушия и жестокости, которые демонстрирует общество в отношении пожилых людей. Меня больше интересует то, что делается в результате этого с нами самими.

Изолирование старых и больных дает ход фантазии (столь же безосновательной, как и нескончаемый рост капитализма) о вечной юности и здоровье, при которых старость может показаться необъяснимо неудачно избранным стилем жизни. Вроде употребления низкокачественной пищи или покупки микроавтобуса, — что-то, чего можно избежать, если вы получили хорошее образование или достаточно толковый человек со вкусом. Так что когда без малейшей вины с вашей стороны ваше зрение делается неясным и вы не можете больше есть всё, что хотите, без последствий, и похмелье длится по несколько дней — вы чувствуете, что вас ограбили, вас обманули. Старение кажется абсурдно незаслуженным. Словно должен быть кто-то, на кого можно подать судебный иск.

В кино или по телевизору не увидишь много старых или немощных людей. Мы любим взрывную кровопролитную экранную смерть, но гораздо менее очарованы её медленной, унылой, седой, страдающей недержанием стороной. Старение и смерть — стеснительные медицинские состояния, наподобие геморроя или экземы; лучше всего когда они вне поля зрения. Те, кто перенес серьезную болезнь или рану, описывают, что став больными или нетрудоспособными, они оказывались замкнутыми в другом мире, мире немощных, невидимом для остальных. Денис Джонсон (Denis Johnson) в книге «Сын Иисуса» (“Jesus’ Son”) пишет: «Ты и я не знаем об этих болезнях, пока не заразимся ими. В таком случае нас тоже уберут с глаз долой».

Мой отец умер дома, в комнате, которая когда-то была моей детской спальней. Ему, во всяком случае, в этом, повезло. Теперь почти все умирают в больницах, даже если ни один человек этого не хочет, — поскольку ко времени нашего умирания принятие всех решений отнято у нас здоровыми, и эти здоровые не знают жалости. Конечно, для госпитализации больных и старых у нас есть веские основания (более качественный уход, болеутоляющие). Но я думаю, что мы также изолируем пожилых из нашего общества потому, что мы их боимся, как будто возраст может быть заразным. И оказывается, он таков и есть.

Исходя из всех впитанных нами историй, мы смутно воображаем, что наша жизнь примет облик повествования — той классической аристотелевской диаграммы, с нарастанием активности (борьба и отступления), высшей точкой (счастливый брак, профессиональный успех), и кратким приятным исходом (отдых с семьей и друзьями, с воспоминаниями добрых старых времен на крылечке чего-нибудь красивого).
Но жизнь — не в форме истории. Это растянутая и сплющенная колоколообразная кривая, с изнуренным, разочаровывающим спадом, таким же длительным, как и её начало. Друзья рассказывали, что видели своих родителей утрачивавшими физические способности одну за другой, в примерно обратном порядке, чем приобретали их когда-то дети.

Другая иллюзия, от которой мы, кажется, не в силах отказаться (отчасти потому, что, поддерживая и питая их, процветают крупные и богатые индустрии), состоит в том, будто имея достаточно денег и информации мы сможем контролировать, каким образом нам самим стариться и умирать. Но один из главных аспектов старения – это утрата контроля. Даже люди, имеющие средства на организацию своего комфортного старения могут умирать в агонии и унижении, бессвязно бормоча, словно младенцы, забывая собственных детей, лишенные всего. Смерть во многом подобна рождению (к коему люди также готовятся при помощи книг, курсов и специалистов) — у каждого она своя, для одних сравнительно быстрая и безболезненная, для других длительная и травмирующая, но у всех — неряшливая, грязная, неприятная, и мало что можно сделать, чтобы к ней подготовиться.

Я не пытаюсь романтизировать красоту остеопороза, мудрость болезни Альцгеймера или благородство недержания. Больше одного старого человека наказывали мне: «Не становись старым». Кажется, они не шутили. Я не говорю про Обучение на Основе Бесценного жизненного опыта наших стариков, и даже не предлагаю принимать неизбежное с изящным достоинством. Я целиком за яростный протест против умирания, и если когда-нибудь разработают ДНК омоложения или какую-то иную продлевающую жизнь методику, я лично буду рвать когтями, душить и дурачить на моем пути Уоррена Баффета, Руперта Мердока и любое количество других дряхлых миллиардеров, чтобы оказаться в очереди первым.

Но у нас нет выбора. В данный момент ты самый старый за всю твою предыдущую жизнь, и самый молодой на весь оставшийся период. Уровень смертности держится на скандальных 100 процентах. Притворяться, что смерти можно бесконечно избегать при помощи «горячей йоги», аглютеновой диеты, антиокислителей или просто отказываясь думать о ней – трусливое отрицание. «Навстречу, всегда навстречу, — вот единственный способ пробиться!», — писал Джозеф Конрад в «Тайфуне».
«Навстречу». Он говорил не только о штормах.

Вчера мама прислала мне стихотворение, которое она впервые прочла в колледже: «Мать — сыну» (Mother to Son) Лэнгстона Хьюза (Langston Hughes). Она говорит, что до сих пор помнит, где находилась (в своей комнате общежития Гошен Коллежда), когда наткнулась на это стихотворение в книге по американской литературе. Несмотря на название, текст этот не растиражирован открытками «Холмарк».

Жизнь для меня была не лестницей хрустальной. Стихотворение говорит, что жизнь — это не повествование, не приключения, не путешествия ради самопознания; это — изнурительный труд, долгая утомительная ходьба. Оно приказывает нам продолжать идти, не сметь сдаваться, несмотря ни на что. Потому что я твоя мать, вот почему.

Перевод – Е. Кузьмина © http://elenakuzmina.blogspot.com/

No comments:

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...