Sunday, October 26, 2014

В защиту загородного-сельского / In Defense of Rural - By Tim Kreider

Сейчас переезд в город не повод для похвальбы, а обычное дело; можно лишь стыдиться, что слишком медлили с этим. Но там, за городом, остается целый мир.

источник: In Defense of Rural
Автор – Тим Крейдер, апрель 2013

Когда моего отца охватила идея всем нам переехать из пригорода на ферму, я голосовал против. В 9-летнем возрасте я считал себя горожанином, утонченным интеллектуалом. Я был одним из ребят, генетически предрасположенных убраться ко всем чертям из родного города в возрасте 18 лет и провести остаток жизни в самом крупном из доступных мне городов, посещая музеи, фестивали арт-хаусного кино, попивая девятидолларовое пиво и возвращаясь домой только на каникулы.
Фраза из «Звездных войн» «Просто Люк не фермер, Оуэн»* резонировала во мне.
[*«Просто Люк не фермер, Оуэн, — твердо сказала тетушка Беру. — Он никогда не будет им, сколько бы ты ни старался сделать его фермером» - Е.К.].
Герои фильмов из моего детства бросали скучный плоский черно-белый Канзас ради мест волнующих и опасных, вроде Изумрудного города. Мне мало улыбалось считать себя какой-то деревенщиной с застрявшей между зубов травинкой вида тимофеевка луговая.

Но, как и в случае многих праздных рассуждений отца, всплывавших в качестве отдаленных перспектив, это был уже свершившийся факт. Без моего ведома, в течение последних семи лет отец объезжал сельские просторы в поисках идеального места для нашей семьи. И наконец он нашел его в образе фермы площадью в 70 акров на севере штата Мэриленд, с каменным домом, 1800-го года постройки.

Я до сих пор храню копию рекламы этой фермы [датированную 1975 годом - Е.К.]; она гласит, что данная собственность «располагает потенциалом подлинной достопримечательности», каковой мои родители и оставят её сорок лет спустя.

Однако нынче почти каждый американец сбежал в город. Центральные земли беспорядочно замусорены отшелушившимися скорлупками небольших городков, в которых создается впечатление, что всех жителей моложе 50 лет унесла некая загадочная эпидемия. Том Вилсэк (Tom Vilsack), глава департамента сельского хозяйства, недавно отправился в рекламный тур, провозглашая деревенскую Америку «менее и менее существенной» сейчас, когда Штаты преобразовались в Информационную Экономику, массово производящую жизненно необходимые фотографии кошечек и порнографию.
Я – исполненная энтузиазма часть этой проблемы.
В конце концов я перебрался в самый большой, самый космополитический город из всех, предлагаемых Восточным побережьем. Но до того я провел годы, сформировавшие мою личность, на ферме, превратившей меня в нечто более утонченное и хрупкое, одновременно ограждая от топорной, примитивной, какофонической культуры, в которую я погрузился, став взрослым, и делая меня в ней отщепенцем.
Само по себе это напоминало получение домашнего образования под руководством религиозных родителей или посещение колледжа Святого Иоанна для изучения Великих книг, чтобы впоследствии оказаться ввергнутым в выгребную яму временных работ, спортивных баров и Ютьюба.

Взросление на той ферме привило мне потребность в просторе, уединении и тишине, а также позволило расти чудным и склонным к самоанализу.
Я любил стоять на лужайке перед домом ночью, под созвездиями, высматривая НЛО, ожидая и надеясь, что один из них заберет меня с собой.
В сумерках стоял я, неотрывно глядя на кипарис на горизонте. По мере сгущения сумерек слабеющий свет и мерцающий воздух делали это дерево жутковато похожим на фигуру в плаще. Она неслась мне навстречу, все ближе и ближе, так никогда и не настигая меня, — покуда, испугавшись, я не удирал в дом.
Ночами я, бывало, стоял на ветви ныне исчезнувшего дерева, произнося собственное имя, снова и снова, делаясь пугающе самосознающим, и раздумывая, кто был тот, кто говорил и кто был тот, кто слушал, — пока, снова испугавшись, не удирал в дом.
Помню, как долго и пристально глядел я на полосу деревьев вдали, за пастбищем, чувствуя странное, безудержное влечение к позабытому чему-то, что Клайв С. Льюис называл Радостью.

Самым главным, наверное, было то, что мне была дарована редкая роскошь принимать красоту как нечто само собой разумеющееся. Когда я рос, я ел сладкие пирожки «Поп-тарт» и хрустящее печенье, глядя за окно кухни на раскинувшиеся холмы и леса, на ручьи, на осенние краски и утренний туман. Я видел склонившегося через изгородь белохвостого оленя, слышал ястребов, перекрикивавшихся в небе, и с осторожностью делал снимки черепах в пруду. Однажды вечером, когда родителей не было дома, бледно-зеленая сатурния луна влетела в мое окно и носилась по спальне, пока я не выгнал её подушкой.
Летними ночами я любил через лужайку перед домом выйти к старой каменной стене, и увидеть такое множество светлячков, поблескивающих на лужайке, что это зрелище напоминало замедленную киносъемку из жизни звезд. Я думал: если бы такое увидели инопланетяне, они бы решили, что это, наверное, одна из прекраснейших планет нашей галактики.

Является ли нехватка очарования в повседневной городской жизни 21-го века неизбежным побочным эффектом индустриализации, или чего-то более коварного и извращенного, — того, что Генри Менкен называл «страстью американцев к отвратительному»?
Порой я воображал мой поход во имя героической и обреченной на неудачу защиты Красоты: отсиживаюсь в одиночку в нашем фермерском доме, вооружившись винтовкой против целой фаланги вторгающийся бульдозеров...
Реальность более постыдна.
Моя мать, прожив здесь последние 20 лет в одиночестве, наконец продает эту собственность. Моя сестра с мужем имеют работы и детей-школьников в другом городе и не хотят переезжать. Некоторое время я бессмысленно изводил себя воображаемыми картинами: я возвращаюсь, принимаю дом во владение, становлюсь Джентльменом Фермером и пишу.
Но правда в том, что дом слишком велик для меня, слишком дорого стоит, требует слишком много труда.
Я ненавижу управлять и организовывать; мне нравится жить в квартире, где, если что-то пошло не так, можно вызвать кого-нибудь и пожаловаться. (Я приободрился, когда узнал, что Монтень тоже был равнодушен к управлению собственным поместьем, постоянно откладывая починку и оставляя строительные проекты незавершенными). Вместо этого у меня есть в Чесапикском заливе на участке в два акра полуразвалившаяся хижина, которой моя стратегия содержания и техобслуживания, основанная на невмешательстве, причиняет менее катастрофический ущерб.

Я тот, кем мне помогла сделаться ферма: лентяй и мечтатель. Даже самоубийственная и тупиковая моя фантазия оказалась ненужной: наша ферма – часть земельного треста, который помог создать мой отец, она защищена от разделения или застроек. Мне говорили, что несколько предполагаемых покупателей выразили сомнения относительно того, что в доме всего две ванные комнаты. Некоторые люди смотрят на ветхий дом и заросший участок и видят дом, «достопримечательность»; другие снисходят до мимолетного видения рая на земле и спрашивают: «А где здесь сортир?».


Теперь, когда моя мать перебралась в жилой комплекс для престарелых, я способен понять чувства изгнанников к их родной земле: ты никогда не уезжаешь совсем.
Эту ферму посещали привидения. Дому более двухсот лет, и немало людей, должно быть, умирали в его комнатах. Там похоронены славные собаки, а также любимый кот нашего детства по кличке Мяу, и даже коза, которая нечаянно повесилась.
Однажды ночью, когда я был подростком, и мы с мамой были в доме одни, она клялась, что слышит тихую игру на пианино, хотя радио было выключено. Когда домой вернулся отец, он терпеливо растолковал матери всё о слуховых галлюцинациях. Это стало семейной историей и внутрисемейной шуткой — мы посмеивались над мамой с её музыкальной галлюцинацией.
Годы спустя, когда отец умирал в спальне наверху, а мать сидела рядом с ним, он спросил, кто это играет внизу на пианино.

Перевод – Е. Кузьмина © http://elenakuzmina.blogspot.com/

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...