Thursday, January 31, 2013

Зои Хеллер, «Записки об одном скандале» / Zoë Heller, Notes on a scandal – quotes collection

по изданию: Notes on a Scandal by Zoë Heller; эти же отрывки в оригинале; о киноверсии книги

Перевод с английского – Е. Кузьмина © http://elenakuzmina.blogspot.com/; в квадратных скобках комментарии переводчика.

…наступает момент истины. Обычно говорят: «Сказать по правде», или «будучи вполне откровенными», или «Могу я говорить прямо?» Зачастую, прежде чем начать говорить дальше, из тебя стараются вытянуть клятвы верности. «Это только между нами, да? ...Ты должна пообещать, что никому не расскажешь»... Шеба не делала ничего подобного. Она небрежно вытаскивала на свет интимные и нелестные истины о самой себе, постоянно, без раздумий. «В детстве я была ужасной маньячкой-мастурбаторшей, – как-то раз поведала она мне, когда мы едва начали общаться. – Матери буквально приходилось приклеивать мои трусики скотчем, чтобы я не мастурбировала в общественных местах». «Неужели?» – отреагировала я, стараясь, чтобы мой голос звучал так, будто я привыкла обсуждать подобные темы за кофе с «Кит-кэтом» [товарный знак вафель в шоколаде, выпускаемых фирмой "Хёрши"/Hershey Foods Corp.]

*
«Довольно для каждого дня своей заботы», как любила говорить моя мать.
[Итак не заботьтесь о завтрашнем дне, ибо завтрашний сам будет заботиться о своем: довольно для каждого дня своей заботы. - Евангелие от Матфея]

*
Женщины, наблюдая за другими женщинами, склонны вдаваться в частности – подробности фигуры, детали одежды. Нас так занимают единственная ямочка на щеке, слишком крупные уши, недостающая пуговица, что зачастую мы отстаем от мужчин в упорядочивании отдельных черт и сведении их к общему впечатлению. Пишу это, чтобы объяснить, почему только теперь, когда я наблюдала за Биллом, меня осенило осознание Шебиной красоты. «Разумеется, - подумала я. - Она очень привлекательна».

[Шеба (Sheba) - легендарная правительница аравийского царства Саба (Шеба), чей визит в Иерусалим к израильскому царю Соломону описан в Библии. Матерью Соломона была Бат-Шеба (Bath|sheba). Это имя означает – дочь сабы, где саба – ранее упоминавшееся эфиопское племя, составная часть праиудеев; вдова Урии Хеттеянина, жена царя Давида и мать царя Соломона.]

*
(Она, отмечу с удовлетворением, сказала «Привет», в отличие от ужасного среднеатлантического «Здорóво», столь обожаемого нашими сотрудниками).


*
Сент-Джордж – это сдерживающий загон для арчвеевских (Archway) половозрелых пролетариев – детей из микрорайонов, застроенных муниципальными домами. Здесь минимум пять лет они вынуждены ёрзать да устраивать потасовки, покуда смогут приступить к уготованному им труду водопроводчиков и продавцов. В прошлом году 240 наших учеников получали сертификаты об окончании средней школы и шестеро из них – с низшей из возможных выпускных оценок. Школа представляет собой – как бы это сказать? – весьма неустойчивое окружение. Агрессия против преподавателей не редкость. За год до появления Шебы трое восьмиклассников свесившись из окна кабинета химии швырнули в школьную секретаршу, Дидру Рикман [Deirdre, «трепетная» — трагический персонаж ирландской мифологии] бунзеновскими горелками. (Среди ранений, полученных ею в результате, — перелом ключицы и травма головы, потребовавшая наложения четырнадцати швов).
Как правило, самые серьезные проблемы доставляют мальчики. Но и девочки не сахар.

*
Вы никогда не поймёте, какую компостную кучу являет собою ваша память, пока не попробуете выстроить события прошлого в логической последовательности.

[из одноименной экранизации романа: Барбара: Наше дело – научить их читать, писать и считать. Им необязательно знать о чилийских вязальщиках корзин.
Шеба: Но когда начинаешь преподавать, разве не хочется дать им настоящее образование, чтобы помочь... выйти за рамки навязанного средой невежества?
Барбара: Да, разумеется. Но вскоре понимаешь, что преподавание – это контроль над толпой. Мы – звено в системе соцобеспечения.]

Подобные фантазии о том, чтобы стать благодетелем человечества, не столь редки в современных образовательных школах. Многие молодые учителя втайне вынашивают надежды «изменить ситуацию». Все они насмотрелись американских фильмов, в которых прелестные молодые женщины укрощают головорезов из бедных районов, декламируя им стихи Дилана Томаса. Они тоже хотят покорить сердца своих малолетних подопечных при помощи поэзии и сострадания. Когда я посещала педагогический колледж, ничего подобного не было. Мои однокашники и я сама никогда не задумывались о взращивании самооценки или осуществлении мечтаний. Наши ожидания не простирались далее обучения наших будущих учеников чтению, письму и счету, а также предоставления им некоторых подсказок в области личной гигиены. Возможно, нам недоставало идеализма. Но мне кажется поразительным и вовсе не случайным стечением обстоятельств тот факт, что в период, когда педагогические амбиции стали столь грандиозными и возвышенными, стандарты базовой грамотности и способности считать пришли в полный упадок. В былые времена мы не слишком переживали по поводу душ наших учеников, зато выпускали их умеющими письменно делить в столбик.

[…] «Это общеобразовательная школа, а не проклятый Лицей», - с шутливым упреком сказал ей Маусон, когда Шеба собиралась покинуть его кабинет. Казалось, Шебу довольно сильно разозлило это замечание, выказавшее колкость относительно её наивности, свойственной привилегированному классу. В тот момент Шеба дала себе слово бороться – если понадобится, дойдя до директора школы. Но она этого так и не сделала. Возникли другие проблемы, сказала она. Была очень занята. Или же, допускаю, подобно многим квази-реформаторам до неё, она просто потеряла интерес.

*
«О, простите, я...» - пролепетала я [узнав о синдроме Дауна у сына Шебы]
Шеба покачала головой: «Пожалуйста, не стóит».
Элейн, и Майкл, и Бэнгс перекроили выражения лиц в слезливую мину сожаления. Мне хотелось дать им пощечину.
«Нет, я имею в виду, что мне очень жаль по поводу...» - сказала я.
Шеба прервала меня: «Я знаю. Это просто та область информации, на которую не бывает правильной реакции».
Вот, опять – извращенное нежелание признать мою враждебность. Она казалась мне неким волшебным озером из сказки: ничто не может взволновать зеркальную безмятежность её поверхности. Мои ехидные замечания и язвительные шутки беззвучно исчезали в её глубинах, не оставляя ничего, кроме ряби на воде.

*
[Барбара о юном Коннолли] Для меня вполне ясно, что в этих всплесках томления и изумления было много расчетливости. Тем самым я вовсе не намекаю, будто мальчик был циничен. Ему просто очень хотелось угодить. Заметив, что больше всего он нравится Шебе, когда произносит чувствительные замечания о картинах и прочем, он впоследствии всё множил свои мечтательные суждения. Если это цинично, то следует признать, что циничны любые ухаживания. Коннолли делал то, что делают в таких случаях все: украшал свой прилавок так, чтобы максимально ублажить покупателя.

*
Хотя она этого не говорила и не признавалась даже себе самой, Шеба воспринимала рабочий класс некой загадочной и однородной сущностью: вспыльчивые, румяные люди, подточенные пищевыми добавками и алкоголем.
Неудивительно, что в её глазах Коннолли был столь восхитительно аномален. Здесь, в гуще враждебных молокососов северного Лондона, она нашла юношу, который действительно жаждал её общества, который слушал, раскрыв рот, её лекции о великих художниках, который изрёк затейливое суждение по поводу её занавесок. Бедная старушка Шеба относилась к Коннолли с тем же изумлением и восторгом, с каким вы или я смотрели бы на мартышку, вдруг вышедшую из тропического леса и заказавшую джин-тоник.

*
Чувствовала ли я тогда что-то половое в его [Коннолли] отношении к Шебе? Возможно. Но общение с учениками-мальчиками такого возраста редко происходит без некоторого сексуального подтекста. Средняя школа напоминает суп из гормонов. Все эти прижатые друг к другу тела – пузырящиеся половой зрелостью и низкопробными подростковыми фантазиями, – не могут не создавать определенную атмосферу. Даже я, женщина за шестьдесят и по общему убеждению, далеко не Джоконда, время от времени провоцировала у моих пятнадцатилетних подопечных уколы тестостеронной любознательности. К этому привыкаешь. Очень редко сексуальное напряжение разряжается каким-нибудь незначительным взрывом – лапанием, угрозами. В 1982 году имел место неприятный случай, когда крайне агрессивный парнишка-девятиклассник по имени Марк Рот напал на молодую женщину, пришедшую провести занятие на французском. (Подросток, видимо, уже подмял женщину под себя, когда её крики случайно услышал проходивший мимо преподаватель). Но это был единичный случай. По большей части сексуальная ярость школьного населения не более чем неясный фоновый гул: белый шум.

*
Он подошел пожелать мне доброго дня с нарочито подчеркнутой вежливостью того, кто собирается повести себя плохо.

*
[Директор школы об отчёте Барбары] «Боюсь, я буду вынужден попросить вас попробовать еще раз».
«То есть вы подвергаете меня цензуре».
Он засмеялся, без всякой радости: «Перестаньте, Барбара, не будьте ребенком. Я даю вам шанс улучшить вашу первую попытку».

*
[Сью Ходж] «Мужчины такие кобели, верно? Мозги между ног!»
Мне подобные женские разговоры никогда не нравились — про безнадежность противоположного пола и тому подобное. Рано или поздно это непременно вырождается в хихикающее обсуждение мужского полового члена. Такая глупость. Настолько ниже, не стоит внимания женщин. И самое забавное — женщины, которые скатываются к подобному низкопробному мужененавистничеству, как правило, наиболее рабски покорны мужчинам.

[Шеба] «…Почему я всегда должна говорить людям то, что они хотят услышать? Мой муж говорит, что во мне много эмпатии. Но боюсь, что это просто вежливый способ сказать, что я стремлюсь всем угодить».

*
[пока Коннолли увлекает её в парк] «Я словно наблюдала себя со стороны, — вспоминала Шеба, — улыбаясь своей глупости. Будто я стала своим собственным бесстрастным биографом».

*
Однажды Шеба мне сказала: «Все вокруг спрашивают: “Как она могла? Что заставило её так рисковать?” Но делать нечто подобное очень легко. Знаешь, как иногда берешь еще порцию выпивки, даже если понимаешь, что завтра тебя замучит похмелье? Или еще, да, кусаешь пончик, даже если из-за этого будут жирными ляжки. Так вот здесь то же самое, Барбара. Продолжаешь повторять: Нет, нет, нет – пока в какой-то момент не говоришь: К чёрту, мать твою! Да!»

*
По разным причинам наше общество решило классифицировать людей моложе шестнадцати лет как детей. В большинстве стран мира мальчики и девочки считаются взрослыми по достижении примерно 12-летнего возраста. Они достигают половой зрелости, после чего начинают делать всё то, что делает в их странах взрослое население: работать на фабриках, охотиться на медведя, убивать людей, заниматься сексом. У нас должны были быть веские причины для того, чтобы склониться к решению о продлении детских привилегий и опеки. Но давайте, по крайней мере, признаем, против чего мы выступаем, когда стараемся навязать эту отсрочку. Официально Коннолли был «несовершеннолетним» и действия Шебы официально называли «эксплуататорскими». В то же время любая непредвзятая оценка их отношений привела бы к признанию того факта, что Коннолли не только действовал по доброй воле, но обладал в этих отношениях гораздо большей властью, чем Шеба. Я ни на минуту не допускаю, что он претерпел какую-либо травму вследствие сексуального опыта с женщиной старше себя. Напротив, я уверена, для него это было весьма волнующим переживанием. Ересь, понимаю. Но я думаю именно так.

Когда только начинали шуметь про историю Шебы, парень из Ивнинг стандард написал статью, в которой ссылался на непроверенные слухи о сексуальных приключениях Коннолли до его связи с Шебой. Далее журналист задал вопрос: «Какой нормальный 15-летний отказался бы крутить любовь с Шебой Харт?» Я считаю, это была смелая, честная статья, но она вызвала целый поток лицемерных и ханжеских статеек, протестующих против «фривольного отношения журналиста к серьезной проблеме».

*
(В Сент Джорже протест сотрудников не бывает подрывным или слишком яростным. Напротив, жалобы находят толику удовольствия в уютной предсказуемости того факта, что всё идет не так, как надо).

*
Серое утро по английскому обыкновению весьма внезапно сменил сияющий студёный полдень. На незатенённых уличных пятачках можно было почувствовать, как солнце пригревает волосы.

*
Это прозвучало чудесно – вести жизнь столь полную и занятую, чтобы мечтать о ничегонеделании.

Потом заговорила Шеба: «Послушай, ты бы не хотела прийти на обед в воскресенье?»
От удивления я поглупела: «Куда, к тебе?»
… «Вечер воскресенья подойдет?»
Возможно, мне стоило сделать вид, что я сверяюсь со своим ежедневником. Но я решила этого не делать. Не хотелось рисковать, ведь она могла заметить белую пустошь моих недель, лишенных каких-либо встреч или свиданий.

*
Любое нарушение моего обычного распорядка – малейшие изменения в чередовании работы, покупок продуктов, сидения у телевизора и тому подобного – приобретало несоразмерную важность. В этом смысле я совсем дитя: целыми неделями могу жить, говоря терминами телесности, питаясь крупицами предвкушения. В то же время будучи в неизбывной опасности сокрушить ожидаемое событие бременем моих непомерных надежд.

*
[готовясь к обеду у Шебы] Чтобы как-то отвлечься от темы обуви, я примерила свою серую юбку. Но оказалось, что я, видимо, прибавила в весе с тех пор, как надевала её в последний раз, и пока я силилась застегнуть её в талии, одна из пуговиц отскочила и закатилась в темное пыльное пространство под шкафом. Последовала постыдная интермедия чисто женской ярости, в ходе которой я сорвала юбку и оказалась стоящей в гостиной на шатком стуле в попытках узреть в зеркале над газовым камином свои нагие формы в полный рост.
Сталкиваться лицом к лицу с собственным отражением всегда было для меня сущим разочарованием. Нет, моё тело не так уж плохо. Нормальное работоспособное тело. Но дело в том, что наружная я – крепко сбитая, слегка морщинистая кошёлка – делаю так мало чести моему содержанию. Иногда лежа ночью в постели, я полностью утрачиваю ощущение своего тела, своего возраста. В этой темноте я могу быть двадцатилетней. Мне может быть десять лет. Восхитительное ощущение – отбросить на минуту-другую твою обветшалую мятую оболочку. Но потом я неизменно думаю, каково это: иметь действительно красивое тело? Тело, из которого не хотелось бы вырваться? Несколько лет назад, когда я и Дженнифер ездили на выходные в Париж, мы видели женщину, танцевавшую на сцене маленького бистро на Монмартре. Она была очень хороша и очень, очень юна. У всех мужчин в бистро текли слюни. Это было глупо, но на мгновение, глядя на них, озирающих её, помнится, мне захотелось отдать всё на свете – стать тупой, бедной, смертельно больной – только бы получить хоть чуточку её могущества.
Должно быть, я довольно громко отреагировала на личный кризис внешности, поскольку женщина, живущая на этаж выше, стала колотить в пол. Тогда я перестала рыдать, слезла со стула и заварила чай. Пока я сидела, прихлебывая и всхлипывая, Порция, моя кошка, до этого следившая за моими метаниями с великолепным кошачьим презрением, расслабилась и подошла потереться о мои ноги.

*
На самом деле она лишь изображала смущение [по поводу неряшливости комнат]. Когда я протянула ей носок, Шеба швырнула его в деревянное блюдо на кофейном столике.
Когда впервые ко мне пришла Дженнифер, я тщательно вымыла квартиру перед её визитом; я даже вычесала Порцию, прости Господи. И всё равно, когда она вошла, меня охватило ужаснейшее ощущение сорванных покровов, демонстрации. Будто на обозрение публики выставили мою корзинку с грязным бельем, а не безупречно убранную гостиную. Но Шебе и в голову не приходило испытывать неудобство от того, что сотрудница видит, как организовано её жилое пространство. Она не думала о том, чтó подумаю я. Она обладала абсолютной, буржуазной уверенностью в правильности её гостиной, её безвкусной, неряшливой, громоздкой мебели и валявшегося всюду детского исподнего.
[…] На стене висело несколько картин — современные изощренные абстракции, которые мне не по вкусу, — а также примитивный деревянный инструмент, скорее всего африканский, выглядевший так, будто приблизившись к нему почувствуешь зловоние.

[…] Когда живешь одна, твоя меблировка, твои пожитки постоянно сталкивают тебя лицом к лицу с неплотностью, истонченностью твоего существования. С болезненной точностью ты знаешь происхождение всего, к чему прикасаешься, и помнишь, когда прикасалась в последний раз. Пять подушечек на диване сохраняют пышность и изящный наклон на протяжении месяцев, если только ты не решишь придать им художественный беспорядок. Количество соли в солонке понижается на один и тот же мучительный уровень, день за днем. Сидя в доме Шебы — изучая перемешанные следы, оставленные несколькими его обитателями, — я понимала, какое это облегчение: дать твоим пустячным действиям слиться с отпечатками других людей.

*
Ричард продолжал: «Я лично никогда не видел в высоких каблуках никакого смысла. Всё дело в создании сексуально возбуждающей осанки, верно? Прогнуть спину, чтобы ягодицы сильнее выпирали. Совсем как у чудесных, пурпурнозадых орангутангов...»

*
В устах женщины, которая всю жизнь занимается преподаванием, это может прозвучать полным бредом, но правда в том, что я не очень комфортно чувствую себя среди подростков. В классе я абсолютно уверена в себе, поскольку правила там — независимо от того, придерживаются их или нет, — четко определены. Однако в других ситуациях я теряюсь. Мне неподвластен тот легкомысленный, грубовато-вздорный стиль беседы с юным поколением, который de rigueur [необходим, обязателен] в наши дни. Я человек не легкомысленный. Буйные шалости и бессмысленные шутки не для меня. В компании подростков я бываю напряженной и неуклюжей, – а заметив, что им со мной скучно, становлюсь упреждающе холодной и неприступной.

*
«Сложно, правда, Барбара? Люди делают вид, что умение себя вести есть формализация основ доброты и уважения. Но по большей части это просто эстетика, выряженная под нравственные нормы, не так ли?»
«О, Ричард...» - прервала Шеба.
«Нет, серьезно. Ведь совершенно очевидно, что вежливость по отношению к старшим не всегда можно оправдать исключительной мудростью этих старших. Просто неприятно видеть, как подросток грубит старшим. Разве не так? Как думаете, Барбара?»
Я как раз думала, что он претенциозный болван, но держала это при себе.
[…] На десерт было ванильное мороженное и купленный шоколадный торт. «Боюсь, мы люди сиюминутных удовольствий, Барбара», — сказал, разрезая торт на клинья, Ричард, в голосе которого не было никакой боязни. Меня возмущала его манера непрестанно пояснять внутрисемейную культуру. Под видом приглашения к ней приобщиться, на деле эти пояснения призваны были лишь оттолкнуть меня подальше. Нельзя ждать, что ты сумеешь постигнуть наши красочные, аристократические привычки.

*
Это всегда нелегко – перейти от шумного отказа к скромному приятию. [о подарке, услуге]

*
«…Вырастить двоих детей — одного с инвалидностью, — по-моему, это великое достижение. Несомненно, более весомое, чем любая карьера».
Шеба нетерпеливо кивнула: «Да, знаю. Всё это я знаю. И поверь, втайне я позволяю себе вволю злорадствовать и торжествовать по поводу моего самоотверженного материнства. Но растить детей не то же самое, что быть кем-то, делать что-то... Материнство не в силах дать удовлетворение, равное тому, которое получаешь, создавая что-то для мира. Мне безразлично то, что говоришь ты. Немыслимое занудство — никогда не сделать, не создать ничего стóящего, трудиться только в этой полнейшей тьме и безвестности».


*
По дороге домой я остановилась у магазина LoPrice. Мужчина передо мной у кассы выложил свои покупки на ленту конвейера с ужасающей, пугливой тщательностью: банка растворимого кофе, одна булочка с грязным пятном на твердой корке, банка консервированного тунца, большая банка майонеза, две коробки «клинекса». Я подумала о ненамеренной экстравагантности ужина, на котором только что была у Хартов. Они наверняка никогда не останавливаются около таких маленьких антисанитарных супермаркетов с завышенными ценами, как этот. Нет, они пользуются преимуществами положительного эффекта масштаба и совершают жизнерадостные экспедиции в крупнейший Sainsbury’s в Вест Хэмпстеде. Я прямо увидела их: подпрыгивающие вдоль рядов, швыряющие эконом-упаковки туалетной бумаги в тележки, выкрикивая друг другу: «Как там ситуация с рисом, дорогуша?» Мужчина у кассы с напряженным вниманием следил за кассиром, пробивающим его покупки. Вернувшись домой он сделает ужасный бутерброд с тунцом и чашку кофе с опилками. Он поест, сидя перед телевизором, как делают все одинокие люди. А после обратится к щедрому запасу бумажных салфеток... купленных зачем? Слезы? Чихание? Мастурбация?
Произошла маленькая заминка, когда девушка на кассе по ошибке приобщила мои хлеб и молоко к покупкам мужчины. «Нет, нет,» — сердито промычал он. Стрельнув в меня злобным взглядом, он схватил металлический разделитель и швырнул его на ленту конвейера, отделяя свои покупки от моих. Одинокие люди ужасные снобы в отношении друг друга, обнаружила я. Они боятся, что общение с такими же как они подчеркнет их уродство. В тот раз, когда мы с Дженнифер были в Париже, мы видели, как сотрудник аэропорта Хитроу спросил двух тучных людей в очереди на регистрацию, вместе ли они. Толстяки оказались не парой, и предположение, будто они могли быть таковой, ввергло их в панику. Отскочив друг от друга, они в один голос закричали: «Мы не вместе!»
Мне понятен их ужас. Даже я и Дженнифер время от времени осознавали, испытывая при этом неловкость, какое впечатление на окружающих производит наша пара. Поодиночке каждая из нас была безобидно заурядной — даже невидимой, — какими видятся миру все некрасивые женщины за сорок. Будучи вместе, как я всегда подозревала, мы выглядели несколько комично: две вопящие безмужние дамы на прогулке в выходной день. Перестарки в водевиле.

*
Однажды, когда они [Шеба и Коннолли] шли вместе по улице Сен-Мартин, она поймала взглядом их волнистое отражение в витрине. Прошло довольно много времени, прежде чем она связала одно с другим и поняла, что костлявая домохозяйка средних лет, вцепившаяся в руку сына-подростка — это она сама.

*
[вечеринка по поводу 12-летия Бена, сына Шебы] Быть вовлеченной в эту буйную и беспорядочную домашнюю жизнь семьи опьяняло и отравляло. Это было не полное счастье. Полное счастье было бы иным. И всё равно, такое веселье! Дженнифер однажды рассказала мне о храме индуистов в отдаленном районе южной Индии, который она посетила в студенческие годы. Ей казалось фантастическим – немыслимым — что подобные экзотические сцены богослужения происходят на той же планете, где и её банальная жизнь в Барнстепле. По возвращении в Англию, каждый раз, когда она думала о закутанных в сари женщинах окунающихся в темный храмовый бассейн и возжигающих благовония перед Ганешей, она была наполовину уверена, что всё это выдумала. Так чувствовала себя я в доме у Шебы.

*
Шеба часто говорила мне, что в семейной жизни есть определенный ритм, отливы и приливы удовольствия, которое пара находит друг в друге. У каждой пары ритм свой, говорила она. У некоторых супругов возвратно-поступательные движения любви и привязанности происходят чуть ли не каждую неделю. У других лунный цикл. Но переживают подобное в своей совместной жизни абсолютно все, — интерес друг к другу возрастает и убывает. Самые счастливые пары — те, чьи циклы взаимодействуют так: когда один пресыщен, другой пылает страстью, и никогда не бывает вакуума.

*
Всегда пленительно слушать, как жалостливо-сострадательные сердца дают свои слащаво-сентиментальные рационалистические обоснования правонарушению. Насколько я могу судить, учителя годами нахваливали Шебу и Ричарда за их дочь, исполненную твердости характера и отваги, или чего там еще, что считается необходимой составляющей для современной девочки. Затем, в ту же минуту, когда Полли признали виновной в анти-социальном поведении, все лезут из кожи вон доказывая, что её грубость просто бравада. Полли «уязвима», говорят они. Она «тревожна». Но вы меня простите — каждый из нас тревожен. Важно только то, как именно вы справляетесь со своей тревожностью. Тот факт, что Полли применяла «китайский ожог» [своеобразная «пытка», практикуемая школьниками; известна под названием «крапива», когда кожа на руке «жертвы» повыше кисти перекручивается в противоположных направлениях одновременно двумя руками «мучителя»] к двенадцатилетним, чтобы заставить отдать ей шоколадки «марс», никакое не «поведение». Это, ради всего святого, особенность её характера.

*
Думаю, Шебе было нелегко наблюдать, как расцветает Полли. Взгляд, каким она порой смотрит на дочь, нельзя назвать дружелюбным. Она борется с завистью. Она знает, было и её время. Но всегда трудно передавать корону дальше, так ведь? Я много раз видела Шебу близкой к слезам, когда она описывала увядание своих ягодиц или новый бугорок варикозных вен, обнаруженный под коленом. Она говорила, что чувствует, будто её внутренности медленно выпирают, выталкиваются наружу — требуя, чтобы после долгих лет неутомимой службы их наконец заметили. Добро пожаловать в клуб, говорю я. Но она в этот клуб не хочет. В постель Шеба каждую ночь ложится в бюстгальтере, потому что в детстве одна из матерей её подруг сказала ей, что таким образом можно предотвратить обвисание груди. Каждую ночь! Я говорила ей, что всё бесполезно. Я повторяла, что проведи она хоть всю жизнь в горизонтальном положении с грудью в стальных укрепляющих стропах, в конце концов они всё равно будут выглядеть как пустые мешки. Но она так и не сняла бюстгальтер.

*
[о матери Шебы] Быть родительницей гораздо проще, когда действуешь на глазах другого взрослого.
[о Шебе и Полли] Управляться с её дочерью всегда нелегко, но без стимула в виде зрителей это почти невозможно.

*
Существует, как я теперь вижу, тирания непритязательного и робкого — человека, который кивает и спокойно наблюдает пока ты болтаешь, красуешься, слишком громко орешь, в общем, всячески выставляешь себя дураком. Насколько полезнее и здоровее иметь в друзьях человека, который не боится сказать, что к чему!

*
Моя поездка в Испанию оказалась вполне приятной. Я увидела кое-что красивое. Но еда была жирной и чувствовала я себя довольно несчастной. Это была моя первая поездка за границу после того, как мы с Дженнифер расстались, и я позабыла, каким унижением это бывает для женщины – обедать в одиночестве в ресторане заграничного отеля. По возвращении в Лондон я оставила на домашнем телефоне Шебы несколько сообщений, думая, что она может позвонить из Франции, чтобы их проверить. И всё равно я о ней не слышала. Я начала волноваться, что она могла звонить, пока я была в отъезде. Я купила свой первый автоответчик –— прибор кремового цвета с электронным голосом, дававшим сообщения слегка удивленными, предвоенными интонациями Джойс Гренфелл (Joyce Grenfell). Эта покупка придала моим возвращениям домой новый и не нежелательный оттенок напряженного ожидания. Каждый раз по возвращении в квартиру я спешила взглянуть, не мигает ли красная лампочка. Но лишь однажды тем летом моё нетерпение было вознаграждено. Это оказалось сообщение от квартировладельца, перезвонившего мне в ответ на звонок по поводу протечки сверху. Шеба на связь не выходила. К тому времени я уже узнала кое-что правилах такой игры. Я знала, что важно не переступать черты, не выглядеть слишком прилипчивой. Поэтому я оставила только несколько новых сообщений на её домашнем телефоне, и звонить перестала. Я ждала.
Я очень хорошо умею ждать. Это одно из виртуозных моих навыков. Ричард описал Хартов как людей мгновенных удовольствий. Что ж, я происхожу из породы любителей отложенных удовольствий. В моём детстве в семье считалось, что брать то, что хочется в тот момент, когда хочется, — очень дурной тон.

*
Я никогда не была любительницей фейерверков...
[...] Как уже говорилось, я никогда не была большой поклонницей фейерверков. Вся эта осыпающаяся яркость, печальный запах бледно-серого дыма, финал, который никогда не бывает столь великолепен, как от него ожидается. И потом эта приводящая в уныние, разочаровывающая тенденция современных фейерверков к образности и символичности. Стоять на холоде, вперив взор в яркие вспышки, на мгновение принимающие неровную форму улыбающегося лица или перекошенной надписи, в которой угадывается «Счастливых праздников», — по всем объективным показателям действительно весьма низкопробное развлечение. И тем не менее любовь к фейерверкам считается непременным атрибутом человека, слывущего способным по-детски радоваться жизни. Совершенно нормально и приемлемо ненавидеть цирк. А вот признать, что фейерверк тебе скучен — значит обречь себя быть изгоем. Подозреваю, что лишь незначительнейшая часть толпы собравшихся на вершине Примрозе Хилл искренне отдавалась зрелищу. Но простояли там мы все, в течение целого очень холодного часа, послушно испуская вскрики, шумно всасывая воздух и проявляя прочие симптомы неподдельного изумления.

*
[Шеба про Коннолли] «…Мне хотелось... как будто проникнуть в него. Пойми, я не говорю буквально, не имею в виду какие-то смехотворные фаллоимитаторы. Моей фантазией было каким-то образом зарыться внутрь него. Или быть проглоченной им. Это сродни чувству, которое испытываешь, тиская младенца или котенка, когда хочется прижать его так сильно, что убьешь...
[…] Любить — это состояние, так ведь? Это как быть в депрессии. Или как принадлежать какому-то культу. По сути, ты находишься под водой — люди могут рассказывать про жизнь на суше, но для тебя это не значит ничего...»

*
[о сестре Барбары] В итоге Рей отправился в Саудовскую Аравию работать на нефтяную компанию. Но Марджори после его отъезда осталась с церковью и в итоге начала встречаться с Дейвом, еще одним членом прихода. Теперь они женаты почти тридцать лет и жизнь их вращается вокруг церкви. Каждая комната их дома доверху набита религиозными безделушками. Им принадлежит по меньше мере двадцать пластиковых фигурок Иисуса Христа (блаженный младенец Иисус в фарфоровых пеленках; настоящий мужчина Иисус с бицепсами, опрокидывающий столы меновщиков в Храме; Иисус тридцати с лишком лет, мрачно восседающий в Гефсиманском саду, и так далее). Над комодом в их спальне располагалось восхитительно дурно выполненное изображение Тайной вечери, со всеми апостолами в благородно светло-розовых оттенках и чуть приподнятыми в воздухе. В гостиной, где спали Шеба и я, находился плакат размером метр на два, на котором изображена закатная пристань, подписанная фразой из Евангелия от Матфея: «И сказал Иисус: «идите за Мною, и Я сделаю вас ловцами человеков». В честь Пасхи моя сестра устроила на телевизоре сценку Страстного воскресенья: позолоченное распятие в окружении десяти сделанных в Китае пасхальных кроликов, одетых в шотландские береты [tam-o'-shanter - тэм, шотландский берет (шерстяной, с узким околышем и широким круглым плоским верхом; украшен помпоном, кисточкой или пером) по имени героя одноимённой поэмы Р.Бёрнса [Robert Burns, 1759-96] Тэма о'Шантера].
Вот, подумала я, причина привязанности сестры к Богу: аксессуары. Много лет назад, до её замужества, как-то летом мы вместе путешествовали по Европе и заехали в Лурд. Никогда в жизни я не видела сестру более счастливой, чем когда она носилась по сувенирным лавкам Лурда. Ей нравились ампутанты и паралитики, выстроившиеся в очередь, чтобы окунуться в лужи со святой водой. Ей нравились спевки и процессии с зажженными факелами. Но окончательно ей срывало крышу от брелоков, футболок и побрякушек. Жаль, думала я не раз, что Марджори не стала католичкой. Ей бы очень понравились чётки.
[Шеба решила пойти с Марджори и Дейвом на службу утром Страстной пятницы] Марджори чуть не обмочилась на радостях.

*
Шеба: Ричард и я всегда отлично умели всё обсудить, обо всем поговорить.

*
[о Шебе, ждущей свидания с Конноли] Она беспокойно переминалась с ноги на ногу, как человек, которому приспичило в туалет.

*
Даже будучи в хорошем расположении духа я не могу просто лечь и заснуть. Обычно прежде чем лечь в постель я подолгу брожу туда-сюда, стараясь оттянуть момент, когда коснусь холодной простыни плечом и признаю, что еще один день завершен.

*
Я ненавижу ходить в парикмахерские и делаю это как можно реже...

*
Прокручивание житейских ситуаций в уме никогда не подготовит тебя к действительности. Мои внутренние приготовления к этому обеду и свиданию — тот черно-белый фильм, который я всю неделю проигрывала в голове — сделали настоящую, цветную версию еще более уничтожающей.

*
[встреча с Бэнгсом, коллегой] «Здорóво! — сказал он. — Извини за опоздание. Надеюсь, ты не долго ждешь». Он подошел очень быстро, и потом вдруг, без предупреждения, словно бы поднырнул ко мне как атакующая хищная птица. Отклонившись назад, я почувствовала быстрое прикосновение влажной губы к моему подбородку и поняла, слишком поздно, что он намеревался поцеловать меня в щеку. Раздался глухой стук, его голова ударилась с моей, и стало ясно — опять с большим опозданием, — что он намеревался поцеловать меня в обе щеки. Он сделал шаг назад, я поднялась со стула у стойки бара. Спешная демонстрация физической близости была с его стороны ужасным промахом, поняла я. До этого момента он ограничивался рукопожатием.
«Нет, нет, не опоздал», — сказала я. (Опоздал, конечно, но всего на несколько минут). Когда я поднялась со стула, моя сумка, лежавшая на коленях, упала на пол. Наклонившись её поднять я услышала океанский рокот собственной пульсирующей крови.

*
Однажды мы с Шебой заспорили о детях. Мы говорили о моём уходе на пенсию, и я в шутку заметила, каким унылым и безжизненным будет это время.
«Пожалуйста, не говори так,» — Шеба выглядела по-настоящему огорченной. Но её реплика каким-то образом меня задела. Показалось, будто мне заткнули рот.
«Почему не говорить? Это ведь правда. Я высохшая старуха, мужа нет, друзей мало, детей нет. Будь у меня хоть один ребенок...»
«О, какая чушь,» — тон её голоса на удивление резок.
«Что значит чушь? Ты ведь даже не знаешь, чтó я собиралась сказать».
«Конечно, знаю. Ты хотела сказать, что ребенок придал бы твоей жизни смысл, сделал бы её полезной и всё такое прочее. Это неправда. Это миф. Дети дают многое, только не смысл жизни».
«Как же так? Подумай, когда ты умрешь, Бен и Полли будут жить. Когда умру я, это конец — не останется ничего».
Шеба засмеялась: «Ты считаешь, что в детях моё бессмертие? Пойми, они — не я. И если жизнь бессмысленна, вынашивание детей означает лишь рождение еще большей бессмысленности...»
«Но я одна, Шеба, разве ты не видишь?»
Она передернула плечами. Ставить семейного человека перед неумолимым фактом твоего одиночества — обычно это козырная карта, прекращающая спор. Но я с удивлением обнаружила, что Шеба не сдается. «Быть одной не самое страшное на свете,» — сказала она.
«Забавно, правда? Эту фразу всегда произносят люди, которые не одиноки». Теперь я по-настоящему разозлилась.
«Не так уж забавно, — отозвалась Шеба. — Возможно, с этой позиции просто виднее».
«Послушай, Шеба, единственная неоспоримая цель человека на земле — воспроизводство. Я этого не сделала. Факт есть факт».
«Цель — да, это ближе. Дети действительно дают цель твоей жизни. В том смысле, что дают тебе дело, работу, занимают твое время, у тебя есть ради чего вставать каждое утро с постели. Но это не то же самое, что смысл жизни».
Боюсь, рассмеялась я довольно горько. При этом подумала следующее: «Такое высокопарное разграничение может позволить себе замужняя женщина с детьми».

Однако она была права. Быть одной не самое страшное на свете. Ты посещаешь музеи, расширяешь круг своих интересов и твердишь как тебе повезло, что ты не одна из долговязых тощих суданских детишек с засиженными мухами ртами. Ты составляешь списки «Что сделать» — переложить вещи в бельевом шкафу, выучить пару сонетов. Ты скупо отмеряешь свои лакомства — ломтики торта-мороженого, концерты в Уигмор-Холле [лондонский концертный зал; используется для концертов камерной музыки; открылся в 1901]. И все равно время от времени ты просыпаешься, смотришь в окно на новый треклятый рассвет, и думаешь: Я больше так не могу. Не могу снова взять себя в руки и провести следующие пятнадцать часов бодрствования, защищаясь от яви моих мучений.
Люди вроде Шебы думают, будто им известно, что такое быть одинокой. Они окидывают взором прошлое, вспоминая, как в 1975 году расстались с бойфрендом и целый месяц выдержали без свиданий с кем-то новым. Или в пятнадцать лет — неделя в сталелитейном баварском городке, когда они встречались с подружкой по переписке, немкой с засаленными волосами, почерк которой оказался самым лучшим, что в ней было.
Но о нескончаемом, сочащемся по каплям, беспросветном одиночестве таким людям неизвестно ничего. Они не знают, чтó значит выстраивать выходные вокруг похода в прачечную. Или сидеть вечером на Хэллоуин в темной квартире, потому что тебе невыносимо выставить свой блеклый вечер напоказ толпе глумливых ряженых. Или видеть жалостливую улыбочку библиотекаря: «Бог ты мой, как быстро вы читаете!» — когда через неделю после того, как взяла, ты приносишь сдавать семь книг, прочитанных от корки до корки. Им неведомо, чтó значит быть хронически лишенной тактильного контакта — настолько, что мимолетное прикосновение руки кондуктора в автобусе к твоему плечу падает толчком желания прямо в пах. Я сиживала на парковых скамейках, в поездах и на школьных стульях, чувствуя громадные залежи неиспользованной, беспредметной любви, камнем покоящиеся в моей утробе — пока готова была закричать и упасть, катаясь и молотя руками и ногами по земле. Обо всем этом Шеба и подобные ей понятия не имеют.

*
Чтобы добраться до ванной Бэнгса, мне пришлось пройти через его спальню. Здесь запах жареной пищи уступил место другому, в равной степени сильному запаху тела – подобие тепловатой гормональной затхлости. Когда после смерти моей матери я навещала отца, его нестиранный домашний халат издавал похожий душок. У Бенгса не было нормальной кровати, просто матрац на полу и очень плоское, с видом поверженного, пуховое одеяло в почти зловещего уродства пододеяльнике – темно-синие восьмиугольники, горчичного цвета закорючки. Я словно увидела, как Бэнгс его покупает: тупо стоит в отделе постельных принадлежностей в «Джон Льюисе» [крупная торговая компания, владеющая несколькими большими универсальными магазинами, универсамами и магазинами в разных городах Великобритании], покуда мегера-продавщица с залакированным начесом из проволочной мочалки и в огромном бюстгальтере с металлическими вставками ни убедила его, что это очень «мужской» вариант.

В ванной Бэнгса он или, может быть, прежний жилец украсил крышку унитаза чехлом – грязной, «под мех», обивкой оранжевого цвета, – которая наощупь оказалась очень мокрой. В раковине под кранами были зеленоватые водяные пятна, а в ванне оказалась сушилка для белья, увешанная коллекцией носков и трусов, ставших после высыхания жесткими и заскорузлыми. К ванной была прикреплена небольшая пластиковая полка. На ней в трогательной симметрии располагались туалетные принадлежности Бенгса. Кусок мыла «Импириал ледер». Бутылочка спрея для волос «Силвикрин». Тюбик чего-то под названием «Крейзи Хаер». И довольно древний набор для ухода за телом, каждый выцветше-красный пластиковый предмет которого имел надпись The Burgundy Collection. Поистине странно, что стародевичество считается единственно презренной и жалкой судьбой, тогда как именно холостяки столь пагубно не приспособлены к жизни без супруги.

*
Всю свою жизнь я была человеком, которому доверяют. И всю свою жизнь была польщена этой ролью – благодарна за нервную дрожь значительности, появляющуюся вместе с приятием чужой исключительной информации. Однако в последние годы я заметила, что моя благодарность разжижается подобием утомленного негодования. Почему, внутренне задавала я вопрос моим доверителям, почему вы рассказываете это мне? Разумеется, я знаю, почему. Они мне рассказывают, потому что считают сейфом. Шеба, Бэнгс, все они приходят ко мне со своими разоблачениями с одинаковым настроем, как если бы откровенничали перед кастратом или священником – имея в виду, что я настолько «вне темы», так отстранена от событий великого мира, что любая потенциальная угроза с моей стороны нейтрализуется. Количество полученных мною секретов обратно пропорционально количеству секретов, которые, по мнению других, способна иметь я сама. И в этом подлинный источник моего страха и смятения. То, что мне поверяют секреты, не является — и никогда не было — признаком того, что я чего-то стою или что-то значу. Как раз наоборот: это подтверждение моей неуместности и бесполезности.

*
Бывают люди, в которых можно заметить семена безумия — семена эти оставались дремлющими лишь потому, что люди, о которых идет речь, вели относительно удобную жизнь представителей среднего класса. В этом мире они отлично функционируют, но легко представить, что случись у них злобный родитель или длительный период безработицы, как их потенциальное безумие тут же претворилось бы в жизнь — эти семена взошли бы зелеными побегами чудаковатости или даже, при правильной анти-подкормке, расцвели бы полноценным помешательством. Сейчас, когда я смотрела, как он погрузился в одно из своих кресел-мешков, мне пришло в голову, что Брайан Бэнгс — один из таких людей.

*
Мне кажется, что громадное число пороков — как, в сущности, и добродетелей, — зависит от обстоятельств. Вполне допускаю, что если бы сигареты у меня закончились быстрее, Шеба никогда не узнала бы предательства.

*
[Барбара про свою умирающую кошку Порцию] «Сколько ей осталось?» (Как плавно мы соскальзываем в это речевое клише из больничных мелодрам!)

[…] …потом я наклонилась и взяла её на руки. Последовал вялый мяук недовольства, но сопротивления не было. Я отнесла её в спальню и попробовала сесть на кровати по-турецки, положив кошку на колени. Ей это не понравилось, так что я дала ей самой выбрать местечко на стеганом покрывале, а потом свернулась рядом, очень нежно почесывая ей подбородок. Её веки опустились, но не закрылись полностью — её обычное, чуть пугающее выражение довольства, — и конечно, она начала урчать.

И тут я наконец заплакала. Но поскольку скорбь наша — даже по бессловесным животным, — никогда не бывает столь неподдельной и сосредоточенной на одном, как мы притворяемся, мои слезы лишь отчасти оплакивали Порцию. Когда мотор горя взревел, оно стало разрастаться и маяться, как всегда бывает с горем, по запруженной территории прочих моих досад и сожалений. Я плакала от раскаяния и вины, что не проявила себя лучшей хозяйкой для домашнего животного. (Все те случаи, когда я тыкала нос Порции в её нечистоты, если она не ходила в специальный контейнер). Я плакала, потому что совершила нечто, с неизбежностью грозящее привести к краху нашей дружбы с Шебой. Я плакала, потому что от отчаяния всерьез подумывала о связи с нелепым, курьезным мужиком, коллекционирующим бейсбольные куртки, но даже и он отверг меня. Я плакала, потому я одна из тех женщин, над которыми хихикают девчонки в парикмахерской. Наконец, я плакала над униженностью и презренностью моих слез; над полным идиотизмом - быть старой девой и завывать от рыданий в своей спальне субботним вечером.

*
«Ты сумасшедшая! Ты действительно веришь, что всё это правда! Ты пишешь о том, чего никогда не видела; о людях, которых не знаешь!»
«Так делают все писатели, Шеба».

*
К счастью, работа по дому занимала всё моё время. Через несколько дней вернется Эдди, и я словно дервиш пылесосила, мыла, вытирала пыль, чтобы к положенному времени дом был в полном порядке. Мне стало понятно, как сильно я привязалась к этому дому. Время, которое мы здесь провели, было, конечно, ужасно грустным. Но одновременно крайне насыщенным, интенсивным и даже по-своему прекрасным. Я подолгу всматривалась в предметы, стремясь хорошенько их запомнить: выгоревший синий халат, который Шеба вечно оставляла свисающим с дивана или кучей лежащим на полу в коридоре; старинная марокканская плитка в кухне; обитые вельветом плечики в шкафах. Конечно, память не слишком послушный дар. Нельзя осознанно решать, чему задержаться в памяти. Какие-то вещи могут поразить тебя как незабываемые, но память лишь посмеется над твоими предположениями. О, я никогда этого не забуду! — говоришь ты себе, посетив базилику Сакре-Кёр на закате. А годы спустя, когда пытаешься вызвать образ Сакре-Кёр в памяти, он остается таким холодным и абстрактным, как если бы ты видела его только на открытке. Если через много лет что-то и отомкнет мою память об этом доме, это будет нечто крошечное, какой-то создающий атмосферу фрагмент – о котором в настоящий момент я и не промышляю. Я всё это понимаю, и в то же время настойчиво провожу свою маленькую инвентаризацию, стремясь закрепить воспоминания: странный привкус зубной пасты на травах, которой пользуется жена Эдди; длиннопалые тени, которые деревья на улице отбрасывают на пол гостиной после полудня; душная сладость пара в ванной после того, как там была Шеба.

...что такое любовный роман, как не взаимный пакт обмана? Когда срок пакта истекает, не остается ничего.

фотографии - Мазахиса Фуказэ

Saturday, January 19, 2013

мысли мудрых людей на каждый день/ quotes in pictures

«Заканчивай каждый день и прощайся с ним.
Ты сделал всё, что смог.
Закрались какие-то промахи и глупости, забудь о них как можно скорее.
Завтра будет новый день.
Ты начнешь его безмятежно и в расположении духа слишком приподнятом,
чтобы позволить вчерашним нелепостям обременять тебя».
(Ральф Вальдо Эмерсон)

Подборка цитат с моим переводом на русский язык

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...