Saturday, May 07, 2011

Хулио Кортасар, Кэрол Данлоп: Автонавты на космостраде (отрывки из книги)/ Julio Cortazar Carol Dunlop: Autonauts of the Cosmoroute (part 2)

начало

11:34 пятница 4 июня. Проезжаем мимо площадки для отдыха, закрытой, но запруженной армией мужчин в желто-оранжевом, которые трудятся среди гор из гравия и песка. Когда мы проедем мимо в следующий раз, это будет прекрасная площадка, где приятно остановиться, но в данный момент она прекратила существовать, подобно кинозвезде, когда приходит время для ежегодной подтяжки лица или впрыскивания силикона. Следующая остановка – с заправочной станцией – будет засчитана за две.

**
Бортовой журнал, суббота, 5 июня

17:00 57°С (на солнце), что не помешало нашим, бесстрашных участников экспедиции, исследованиям.

**
Каждая экспедиция подразумевает, что Марко Поло, Колумб или Шеклтон не совсем утратили связь с ребенком, живущим в душе каждого. У моего, например, горят глаза и взлохмачены волосы, ведь каждая площадка для отдыха раскрывает свой павлиний хвост (иногда перья эти слегка ощипаны, а порой роскошны и переливаются всеми цветами радуги), чтобы наполнить его удивлением, гусеницами, муравьями и грузовиками с очаровательными девизами, как, например, «Скорый суп» (Speedy Soup), который проследовал мимо нас, когда я дописывал это предложение.

(на фото:
Хулио, спасаясь от жары, превращает джинсы в шорты)

**
...если я в чем-то уверен, так это в том, что я не буду перечитывать некоторые книги моего детства, а также других периодов моей жизни...

**
...мы хотели поработать, а всем известно, что немного выпивки для вдохновения никогда не повредит.

...Я установила печатную машинку, но поняла, что забыла нужное в Фэфнере. По пути обратно меня захватил вид на противоположной стороне, пейзаж, который был сокрыт утренней дымкой, когда мы приехали. Поглощенная видом, я повернулась – и поняла, что такая красота везде. Я взмыла с площадки для отдыха, окрылённей персонажей Шагала; я стала той дальней горой, я пью синеву с тех деревьев, которые едва различаю отдельно стоящими, я легко поглощаю воду из того карьера, - и всегда на этой площадке для отдыха, и всегда недвижима, кружение продолжается до головокружения, того головокружения, что случается в редкие минуты жизни, с углом зрения в 360 градусов, одновременно истребляющим и созидающим.

...Я сижу на заднем сидении, соединенная с проигрывателем шнуром от наушников, словно инопланетное создание. Первые ноты [квартета Шуберта] начинаются, скорбные и мрачные, как однажды начинался мир, музыка-боль подобна пейзажу, который меня окружает, часть которого - я, скрипка и виолончель; мрачные такты прерываются, напоминая рану и нежданное резкое исцеление, и тогда начинается медленное, медленное и восхитительное слияние всего, гармония ищет выхода, собрав воедино окружающие горы и даже начавших прибывать туристов...
...с каждой нотой всё то, чего нет, но что, тем не менее, в моменты, подобные этому, становится всем сущим и конечностью мира, я здесь, огромная как эти горы, я эта глубокая каменоломня, я – то время, на протяжении которого длится кассета, и одновременно движение и покой, ставшие одним.

Россиньоль, парковочная территория с панорамным видом, поют ли твои птицы и теперь для тех, кто умеет услышать, эту прекрасную Шубертовскую тему, преобразившую площадку для отдыха в начало и конец мира?

**
Сколько раз под воздействием удивления мы упускали из виду собственно удивительное? Наверное, именно это произошло с нами сегодня на пути к стойке администратора в мотеле на площадке для отдыха, где кто-то, кого мы наверняка никогда не увидим, разводит великолепной формы и ослепительной окраски розы. Как описать цвет, разлитый на лепестках как самый натуральный на свете, в то же время текстура, плотность, густота, свет и тень, тепло не отрицают подобия царящей над всем прохлады? Тщетно объяснять, что самым изумительным был оттенок, определенный нами как промежуточный между красным и ярко-розовым, осторожно дозирующий хрупкие капельки оранжевого, который поразительно усиливает свечение; ведь даже если читатель по счастливой случайности сумел бы постичь умозрительное видение этого оттенка, всё равно не доставало бы необычайной массивности и прозрачности бархата, открыто демонстрирующего неповиновение, безмятежно произрастая здесь, в ста метрах от автотрассы, её шума, ритма и выхлопных газов. Нам оставалось лишь стоять, утоляя жажду, насыщаясь этим цветом, этой текстурой; пораженные открытием, что подобную эмоцию способен вызвать цветок, и чувствуя себя немного глупо не умея отреагировать иначе, как восклицанием «ох, как же красиво!».

**
Бортовой журнал, вторник, 8 июня

17:00 49°С на солнце.
...Впервые ночью понадобились беруши.

**
Письма от матери (часть 3)
«...И я увидела девушку из кемпингового фургончика, помнишь? С этими людьми я сталкивалась на автостраде уже три или четыре раза. Она моложе, чем мне показалось вначале, лет тридцать с небольшим, и вовсе не такая крохотная, какой выглядит рядом со своим мужем, но, несомненно, это была она. Потом я увидела их фургончик – уверена, это тот же – в лесочке за станцией обслуживания. Мне интересно, особенно теперь, когда я увидела её фотографирующей, – не стоит ли мне сообщать властям? Как думаешь, они не планируют ограбление?»

**
Собаки на шоссе никогда не испытывают ни малейшего голода; просить еду – это просто благовидный предлог для завязывания дружеских отношений и возможности ненадолго забыть об ожидающей их тюрьме, из которой они пытаются сбежать, невзирая на призывный свист, - своего рода знак, посредством коего буржуа декларируют свои права владения собаками, а иногда и женами.

**
Отправляясь в экспедицию, мы с присущими нам сомнениями и малодушием, старались избегать грузовиков – и на трассе, и на парковочных площадках. Но, разумеется, грузовики есть всегда и бывают они гигантскими.

Почему некоторые крытые непромокающим брезентом траки, которые видом своим напоминают пригородные дома, ничем особенно не выделяясь среди других окружающих траков, создают впечатление прокравшихся сюда тайком, будто населены они существами, непохожими на тех, что обитают в других таких же домах? Почему, скажем смело, они нас так пугают?

Кэрол склонна предполагать постыдные грузы, которые ни одна грузовая компания не решится рекламировать на бортах автомобилей. Она рискует предположить, что некоторые траки перевозят кукурузные хлопья, тапиоку, крем для удаления волос или безымянные макароны, - то есть предметы, которые вы не станете называть публично, не покраснев. Я согласен с ней в том, что никто не станет гордиться, заявляя, что транспортирует груз английских булавок или слюнявчиков.

Но у меня другая гипотеза: один из таких траков наверняка делает доставку страдающих ожирением голландцев, предназначенных для диетических экспериментов в миланском институте, или наоборот; как можно выпустить прогуляться толпу из 80 толстяков на парковочной площадке? Также я подумываю о партии груза в виде резиновых перчаток, которые всегда вызывают тревожные мысли... Но самая экстремальная гипотеза, с которой мы оба согласны, в том, что эти траки пусты и принадлежат они шотландскому чудаку, который развлекается тем, что направляет их туда и сюда, и получает еженедельные отчеты с изображением физиономий таможенных офицеров, заснятых в момент, когда они эти траки открывают. Очевидно, что подобное времяпрепровождение стоит миллионы, но поскольку мы имеем дело с шотландцем, в этом-то и заключается наивысшая эксцентричность.

**
(на фото:
Осита запечатлевает гостиничные блага цивилизации)

А потом мы уснули, Осита, и уже было позднее утро, а ты всё спала, и только мне довелось наблюдать окончание ночи на площадке для отдыха, и низкое солнце, превратившее тент-хохолок Фэфнера в оранжевый купол, соскользнувшее по боковым занавескам, чтобы прийти в нашу постель, начать играть с твоими волосами, с грудями, с твоими ресницами, кажущимися гуще, всегда кажущимися гораздо гуще, когда ты спишь.

А еще я играл в эту последнюю игру – перед апельсинами, кофе и свежей водой; игру, пришедшую из детства и состоящую в том, чтобы накрыться простынями, исчезая в водах плотного воздуха, а потом, лежа на спине, согнуть колени, образовав палатку, а внутри неё создать королевство и играть в нём, думая, что весь мир – только здесь, что за пределами палатки нет ничего, что королевство - просто королевство, и что в нём всё прекрасно и ничего больше не нужно. Ты спишь, повернувшись ко мне спиной, дав мне свою спину, как говорят по-испански, но здесь и теперь это гораздо больше, чем просто оборот речи, потому что твоя спина вымыта в аквариуме света, рожденного солнцем, которое просачивается сквозь простыню, ставшую полупрозрачным сводом, простынь с тонкими зелеными, желтыми и красными полосками, тающими в сияющей пыли, золото плывёт в воздухе там, где твоё тело самым темно-золотым, бронзовым и ртутным прочерчивает зоны синих теней, пруды и равнины.

Никогда не хотел я тебя сильнее, никогда еще свет не дрожал так на твоей коже. Ты была Лилит, ты была Киприс, из ночи на парковочной площадке для отдыха ты возродилась к солнцу, словно шелест и ропот, растущие снаружи, моторы заводятся один за другим, шум автострады усиливается с наплывом, насылаемым каждой стоянкой после сна. Я смотрю на тебя бесконечно, зная, что, как всегда, ты проснешься потерянной и вздрагивающей, что ничего не поймешь, даже моей потайной палатки или того, как я смотрю на тебя, и что оба мы начнем день обычно – улыбаясь друг другу и «апельсиновый сок!»; глядя друг на друга и «кофе, кофе, галлоны кофе!»

**
Из письма матери (часть 5)
«...не знаю, что было бы, если бы меня поймали, но я подошла и заглянула в фургон. Не знаю, что думать об увиденной куче, путанице вещей: в сетке подвешены апельсины, на виду бутылка виски, компас, термометр, печатные машинки (да, две, очень небольшие, они установили их между водительским и пассажирским сиденьями); видела я маленький холодильник, пару биноклей, всевозможные карточки и записные книжки, а также большой радиоприёмник и кассетный проигрыватель, похожий на тот, о котором ты мечтал два-три года назад. А на одном из окон даже висело нижнее белье».

**
Пока ты читаешь эти страницы,
хотя бы раз не возникла ли мысль,
о, наш сообщник,
терпеливый читатель:
а может, мы прятались где-то в номере гостиницы
начиная с 23 мая?

**
(на фото:
мотель, Осита играет с эль Лобо и зеркалом)

Прерывающимся голосом ты всё повторяешь мне: «Ты такая юная...» Ты не ошибся, но – какая завеса мешает тебе разглядеть все те годы, что я несу с собой, возраст, гораздо больший, чем...
«Не говори мне о времени!»

Но мы говорим, мы оба давно не дети, - мы во времени как в этом путешествии: внутри него. Разве не видишь, что нет уже четырех, трех или двух раз?
Я так часто погружалась в черную бездну, что теперь умею передвигаться во тьме. И отсекая тысячу раз, десять тысяч раз подряд головы гидры, не обманываю себя, будто когда-нибудь сумею помешать им вырастать – и всегда продолжается зловещий рост.

На мгновение, великий морской волк, мы плывем за рядом ряд по спокойной, чистой воде, взбалтываемой только видением берегов, где ужасы, пытки и войны шуршат и лежат в ожидании. Но наши волны формируют только всеохватную неровность, которая дышит в ритм с нашим безумием. Свет и тьма страсти будут толкать нас к концу, всегда к концу – и дальше. Туда, где я держу тебя так, словно наша кожа растворится от прикосновения тела к телу, делая нас единым невидимым существом.

Твой голос ясен, но когда возникает эта завеса печали, когда это путешествие едва началось и ты снова сомневался в возможности довести его до конца, как могу я молчать, и как могу говорить? В своё время печаль, любовь моя, в своё пока еще отдаленное и сомнительное время. Какой бы всеобъемлющей не была темнота, не существует такой тьмы, которая заставила бы меня отступить.
Ты, и по-прежнему ты.

Плавая в безмерных темных водах, научаешься держаться на поверхности во тьме. Бакен в самой кромешной ночи. Унизительная старость, кошмары сиделок и больниц уже исключены; остальное не сейчас, и нет больше возможного одиночества. Разве ты до сих пор не понял, каким подарком судьбы стало то, что ты не умер год назад? Обрыв. Отъезд. И неизведанное, что распростерлось на много лет вперед, если захочешь исследовать его своими детскими глазами.

Сладкое смешение, когда земля дрожит под солнцем, и ты вибрируешь на, в, вокруг моего тела.

Мы не покинем автостраду - ни в Марселе, любовь моя, ни где бы то ни было еще. Возврата нет, только вверх по спирали.

**
Площадки для отдыха однообразны? Нам они каждый раз кажутся всё более необычными и различающимися, мы переживаем, чувствуем их как микрокосмы, в которых ежедневно наша крохотная красная капсула приземляется, словно на неоткрытой маленькой планете. Например, La Coucourde, небольшая деревенька, стоящая особняком. Примечательна она еще и тем, что оказалась территорией жаворонков, - первой встреченной нами на пути из Парижа.

То есть, предположительно это жаворонки – птицы не наша сильная сторона. Ла Осита воздерживается от суждений, но я убежден, скорее из любезности, чем по каким-либо еще причинам. Свою роль также играет поэзия, в еще большей степени, как обнаружите далее, – музыка, а вместе с ней воспоминания из детства. Конечно, в моём детстве аргентинских пригородов не было жаворонков, но кто-то в семье говорил, что они поют только когда летают, в противоположность почти всем другим птицам, и эта особенность придала им особый авторитет в моем воображении...

(на фото:
эль Лобо пытается спрятаться в тени, даруемой Фэфнером)

**
Как известно нашему дорогому читателю, мы проводим очень мало времени на автотрассе, но на парковочных площадках видим и слышим траки, которые прибыли, подобно нам, отдохнуть и переночевать. Мы уже говорили о странных, пленительных и эфемерных городах, которые возникают по ночам на площадках для отдыха, где десять или двадцать тяжелых грузовиков, не говоря о машинах с прицепами или фургончиках вроде Фэфнера, смешивают номерные знаки, языки, запахи и звуки из множества разных стран. Замкнутые в капсулу Фэфнера с его натяжной парусиновой крышей, принимающей движущиеся лучи подобно бесконечной игре волшебного фонаря, в то время как механические шумы звучат наиболее внятными поверх непрерывного гула автострады, - какие раздражители, никогда ранее не концентрировавшиеся вокруг нас, дают волю этому многообразию действия в театре снов? И почему это побуждение, невиданное в нашей обычной жизни, так резко очерчивает силуэты наших снов, почему делает их острее, чётче, вместо того, чтобы размывать?

**
Кэрол и я легли спать в надежде присоединиться к одной из экспедиций, по причинам относящимся скорее к магии, чем к науке, и эта аура всё еще реет вокруг нас этим утром уже на новой стоянке, где мы раскинули Цветистых Ужастиков в скудной тени небольшого деревца-мутанта. В какой-то миг я обнаружил луну посреди ярко-голубого 11-часово-утреннего неба. Я нежно и сочувствующе следил за этой робкой растущей четвертинкой, которая всегда трогает меня, когда я вижу её ярким светлым днем, потому что луна всегда кажется меньше и крайне беззащитной...

**
Подобно тому, что литературу невозможно объяснить простым умением выстраивать в нужном порядке слова, - поскольку по крайней мере в обществах, называемых развитыми, всё взрослое население пользуется «техниками» письменного языка, - привлекательность и магию фотографии нельзя объяснить техническими ноу-хау. И осознав это, понимаешь: разве не заняты фотограф и писатель в едином процессе, лишь используя разные инструменты?

**
Бортовой журнал, воскресенье, 20 июня
16:00 52 °С

**
Спящая Осита

(на фото:
Осита отдыхает в тени, пока эль Лобо готовит еду;
эль Лобо и ромашка Цветистого Ужастика в его руке)

Полагаю, что стóящий исследователь встает на рассвете, чтобы провести разнообразные научные наблюдения относительно начала определенного дня. Возможно, именно поэтому я тоже почти всегда просыпаюсь очень рано, но вместо того, чтобы встать и обратиться к помощи разнообразных инструментов, которыми оборудован Фэфнер, я с удовольствием остаюсь дома и посвящаю себя изучению объекта, на который Веспуччи, Кук и капитан Кусто никогда не покушались, другими словами: исследую Оситину манеру спать.

Эта манера сна, скорее всего, присуща Медвежатам, но проверить это мне невозможно, посему воздержусь от опрометчивых обобщений. В случае Оситы сон делится на две основные стадии, первая из которых ничем не примечательна: Осита выбирает наиболее удобную, самую уютную позу, укрываясь в зависимости от требований окружающей температуры, и бóльшую часть ночи спит очень легко и естественно, почти никогда на спине, почти всегда лицом вниз, с периодами сна на боку, которые никогда не бывают продолжительными, но ведут к новым позам, всегда без малейшего усилия, после тихих движений, дающих представление о глубине и уютном покое её сна.

Когда наступает рассвет, иными словами, когда я почти окончательно посыпаюсь, то есть предыдущие наблюдения проделывались без надлежащего научного рвения, я очень скоро замечаю, что Осита перешла ко второй стадии сонного состояния. Именно здесь можно задаться вопросом, является ли такая манера исключительно её собственной, или распространяется на весь вид, поскольку выглядит она довольно необычным, даже исключительным поведением, состоящим из непрерывных попыток спящей Оситы превратить самоё себя в пакет, посылку или свёрток с использованием серии движений, жестов, рывков, толчков и запутываний, что постепенно завёртывает её в простыни, превращая в большой белый, розовый, или сине-желтый кокон, в зависимости от ситуации, - пока четверть часа спустя после начала этой рассветной метаморфозы которую я всегда созерцаю в изумлении, Осита исчезает в спиральной путанице простыней, которые, кстати, постепенно пропадают с моей половины кровати, потому что невозможно представить силу, которую Осита прилагает, подтягивая простыни к себе, покуда умудряется окончательно и полностью завернуться в них, и наконец замереть после последней серии эволюционного развития, - завершение куколки насекомого и явное счастье её обитателя.

Облокотившись на локоть на голом матрасе – всё, что у меня осталось, - я нежно смотрю на Оситу и размышляю, какая глубинная потребность вернуться во чрево, в лоно, к истокам заставляет её ежерассветно совершать все эти усилия. Я отлично знаю (потому что сначала не знал и пугался), что это никоим образом не отречение от меня, потому что стоит мне лёгким прикосновением пальцев тронуть теплый свёрток, чтобы из его глубин исторглось тихое рычание удовольствия.

Как видите, это полная тайна, потому что Осита рада чувствовать меня рядом с собой, и в то же время находит убежище в уединении, куда я могу попасть лишь разрушив его бесценную тьму, его сокровенную температуру, и что-то в ней это знает и защищает от вмешательства дневного света до тех пор, пока она просыпается.

Однажды – и больше уже никогда, – я пытался как можно осторожнее развернуть её кокон, поскольку боялся, что она может задохнуться в спутанных простынях и мятых подушках, и тогда узнал, чтó значит пытаться разлучить её с узлами, связками и прочими совсем не болтающимися концами простыней, зажатых между её пальцами. Так что теперь я просто смотрю, как она спит в своей эфемерной и несомненно атавистичной спячке, и жду пока она проснется сама, потихоньку начнет освобождаться, высунет руку, прядь волос, кусочек ноги или задика, и вот она смотрит на меня как ни в чем не бывало, словно простыни не создавали вокруг неё огромной воронки, из обломков которой хризалида вынимает мой новый день, мою причину прожить новый день.

**
Отрывки из Карманного путеводителя по эль Лобосам

- Они полиглоты и любят музыку.

- Обычно не слишком придирчивый, когда речь заходит о диете, белый волк питает особое и безграничное отвращение к огурцам.

- Если его пощекотать, он от души расхохочется. Относительно других ласк, см. Карманный путеводитель по Оситам, глава «эль Лобосы»*.
* Это руководство должно было быть написано, но наш читатель простит эль Лобо за то, что он сбережет его только для себя.

- Независимо от даты рождения, он обладает воображением, детской живостью и своенравием, хорошо заметными на дне его пристального взгляда.

(на фото:
эль Лобо в шляпе ведьмы)

- Вопреки бытующему мнению, кожа эль Лобо шелковистей, чем у новорожденного – как дополнительное преимущество, лишенная запаха молока.

- В отличие от большинства животных этого вида, белый волк имеет брешь в иммунологической защите, сквозь которую попадает мир. Примите на себя часть веса этого бремени, иначе брешь грозит превратиться в злокачественную болячку. (Если трещина подобного вида существует в его душе, не беспокойтесь, это не умножит его волнения – наоборот).

- Его часто можно увидеть в компании дракона.

- Эль Лобо присуща научно доказанная склонность танцевать в лесу, особенно при свете звезд.

- По мере необходимости нежно высмеивайте его мачизм, и постепенно он его утратит.

**
Вместо погружения в невроз, постигщий уже столь многих моих друзей, я нашел себе дракона, воспользовавшись преимуществом совершенно нежданного чека от какого-то глупого редактора, я нашел красного дракона, нарёк его Фэфнером, как и должен называться настоящий и красный дракон, и едва разобравшись в премудростях его вождения купил несколько банок еды, бутылок вина, пакетов бумажных салфеток, заполнил канистру водой, чтобы по утрам умывать лицо и уехал в Австрию, пересекая всю Францию и Германию, устраиваясь в Фэфнере на ночлег, готовя в Фэфнере еду...

**
Бортовой журнал, вторник, 22 июня
8:40 45 °С

**
Как же быстро пролетела поездка!

(на фото: 
Кэрол и одна из помощниц экспедиции)
 
Мы знали, разумеется: конец великих экспедиций или героических исследований или праздник героизма обычно считается апофеозом, от чествования лавровыми венками в древности до награждении олимпийскими медалями в наши дни. Но конец нашего путешествия был – больше по логике, чем по общепринятости, - противоположен апофеозу настолько, что я пишу эти заключительные строки много месяцев спустя, и пишу их безо всякого желания писать, а только потому, что обязан не бросить нашего снисходительного и настойчивого читателя, который путешествовал с нами по всем этим страницам.

Печаль: вот что было. Печаль, которая началась за два дня до прибытия, когда на парковке в Sénas мы взглянули друг другу в глаза и впервые окончательно осознали, что на следующий день начинается финальная стадия поездки. Как я могу забыть слова Оситы: «Ох, Хулио, как же быстро пролетела поездка...» Как могу забыть, что в момент, когда мы увидели дорожный знак об окончании автотрассы, нас до такой степени затопило тоской, что мы лишь боролись со стойким молчанием, сопровождавшим нас, пока мы не достигли шума Марселя и не ступили на землю, больше не относящуюся к трассе Париж-Марсель. Триумф затуманили слезы, которые мы осушили в кафе, выпив первый в Марселе pastis...

**
«Мама, а когда на автостраду выезжает последняя машина?»
(Стефани, три года)

И теперь я задаюсь вопросом: не была ли это наша машина, Осита?

**
Это была игра для маленького Медвежонка и Волка, и игра эта длилась 33 удивительных дня.
Мы обрели себя, и это был наш Грааль на земле.

*
Постскриптум, декабрь 1982 года

Читатель, возможно, ты уже знаешь: Хулио, эль Лобо, заканчивает и приводит эту книгу в порядок один. Книгу, которую проживали и писали Осита и он так, как пианист играет сонату, руки соединены в общем поиске ритма и мелодии.

Как только экспедиция завершилась, мы вернулись к нашей активистской жизни, и снова отправились в Никарагуа, где было и есть так много дел. Кэрол возобновила там свою фотоработу, а я писал статьи, чтобы на всевозможных уровнях рассказать правду и показать благородство борьбы этого народа, неустанно прокладывающего путь к свободе и гордому достоинству. Здесь мы тоже обрели счастье, больше не одинокие на площадках для отдыха автотрассы Париж - Марсель, но в ежедневных встречах с женщинами, мужчинами и детьми, которые, как и мы, смотрели в будущее.

Там Осита начала слабеть, добыча недуга, который мы считали отступившим, поскольку её воля к жизни была сильнее всех прогнозов, и я разделял и поддерживал её храбрость, как всегда разделял её свет, её улыбку, её любовь к морю и солнцу, и её надежду на прекрасное, лучшее будущее. Мы вернулись в Париж, переполненные замыслами: вместе закончить книгу, пожертвовать гонорар народу Никарагуа, жить, жить еще насыщеннее и ярче. Потом были два месяца, наполненные любовью и поддержкой друзей, два месяца, когда мы окружали ла Оситу нежностью, а она дарила нам храбрость, которую постепенно теряли мы. Я наблюдал, как она отбывает в своё одинокое путешествие, где я больше не мог сопровождать её, и 2 ноября она скользнула сквозь мои пальцы тонкой струйкой воды, не принимая, не соглашаясь с тем, что последнее слово осталось за демонами, она, которая бросала им вызов и боролась на этих страницах.

Я в долгу перед ней, также как обязан ей всем лучшим на закате моей жизни, я должен закончить эту книгу. Я отлично знаю, Осита, что ты сделала бы то же самое, если бы мне выпало предшествовать тебе в этом уходе, и твоя рука пишет вместе с моей эти заключительные слова, в которых боль не сильнее, никогда не будет сильнее, чем жизнь, какой научила меня жить ты, как, возможно, мы смогли показать в этих приключениях, которые здесь подходят к концу, но продолжаются снова и снова в нашем драконе, навечно продолжаются на нашей скоростной автостраде.


На обложке книги:

«Божества вызывают уважение, восторг, любовь, и, конечно, сильную зависть. Кортасар среди тех писателей, которые пробуждают все эти чувства. Но помимо и прежде всего он вызывает гораздо более редкое чувство: преданность. Он был аргентинцем, который, кажется, без усилий со своей стороны, заставил весь мир полюбить его».
Габриэль Гарсиа Маркес

«Последняя книга Кортасара неожиданно стала его самой счастливой и самой игривой, как лингвистически, так и в отношении превратностей судьбы... Каждая страница доказывает, что конца нет, потому что конец – это движение дальше, наперекор, вопреки любым границам. Двадцать лет спустя Энн Маклин (Anne McLean) воссоздает радость и дерзкую свободу оригинального повествования этих автонавтов. Мне кажется, что Кортасар и Данлоп до сих пор там, на своей автостраде, живые, счастливые навсегда внутри неподвижного времени».
Томас Элой Мартинес (Tomás Eloy Martínez)

«Любой, кто не читал Кортасара, обречен. Не читать его - это серьезная невидимая болезнь, которая в своё время возымеет ужасные последствия. Вроде человека, никогда не пробовавшего персиков. Потихоньку станет он грустнее и грустнее... и постепенно утратит все волосы».
Пабло Неруда

Перевод по изданию – Е. Кузьмина © http://elenakuzmina.blogspot.com/

Friday, May 06, 2011

Хулио Кортасар, Кэрол Данлоп: Автонавты на космостраде (отрывки из книги)/ Julio Cortazar Carol Dunlop: Autonauts of the Cosmoroute (part 1)

От издателей:
«Автонавты на космостраде» - это дневник путешествия, трэвелог (литературное произведение с рассказом о путешествиях), история любви, дерзновенная и вызывающая коллекция визуальных и вербальных фотоснимков-описаний.

В мае 1982 года Хулио Кортасар и Кэрол Данлоп сели в Фэфнера, минифургон-фольксваген, и отправились в исследовательское путешествие по неизведанной территории автострады Париж-Марсель. Они и раньше ездили по этому маршруту, покрывая его за 10 часов, но на этот раз супруги погрузили всё необходимое и подготовились к тяжелому 33-дневному вояжу.

По пути они раскрывают сокровенные тайны и уголки автострады и фиксируют насущные мелочи и детали - с развязностью легкомысленной и импульсивной.
Авторы, вооруженные и экипированные печатными машинками, фотокамерами и нежной взаимной привязанностью, создали эту книгу в зонах отдыха, расположенных вдоль автострады.

Автонавты на космостраде
вневременной вояж из Парижа в Марсель

Эпиграф:
Мы посвящаем эту экспедицию и её хроники
всем психам в этом мире,
а в особенности тому английскому джентльмену,
имени которого вспомнить не можем, но который в XVIII веке
прошагал спиной вперед из
Лондона в Эдинбург,
распевая анабаптистские гимны.

Как истолковать это путешествие и описать
реку, вдоль которой – другою рекою –
существует дорога,
так, чтобы акцентировалось
в тексте самое потаенноеи неизменное
обличье этого события,
то, как это
событие, без начала и без конца,
бросает нам вызов своим движением и недвижностью?
Осман Линс «Аваловара» (Osman Lins Avalovara)

**
Моя жена, Кэрол Данлоп – она тоже писатель – и я рассматриваем возможность совершения несколько сумасбродной и сюрреалистической «экспедиции», которая заключается в путешествии из Парижа в Марсель по автостраде на борту нашего комбивэна Фольксваген, оборудованном всем необходимым, с остановками во всех 65 зонах отдыха – по две в день. Иными словами, мы хотим потратить более месяца на поездку Париж - Марсель, ни разу не покинув автотрассы.

Авторы книги на протяжении этого путешествия будут вести беседу. Естественно, они называют друг друга по именам, но также, что еще более естественно, частенько прибегают к более интимным прозвищам, которые нынче доверят читателю, поскольку считают справедливым поделиться всем, что касается этой экспедиции и личной жизни внутри неё. Так что очень скоро появятся обращения «ла Осита», Медвежонок, и «эль Лобо», Волк, а касательно последнего есть даже фрагмент из «Карманного путеводителя по Волкам», который подготовила ла Осита для собственного удовольствия.

Фэфнера, наше средство передвижения, часто именуют Драконом. На этих страницах мы обнародуем подробности его земной и материальной натуры. Однако следует добавить, что наша троица использует эти дикие прозвища не только в связи с нежной привязанностью и взаимной близостью, но также и потому, что в ходе экспедиции мы всё больше сливались с лесами, полями и животными самого потаённого мира автострады. Это была наша сказочная сторона, наша невинная экология, наше счастье среди технологичного шума, нежно нас уничтожавшего.

**
...Итак, время от времени я перестаю работать и брожу по улицам, захожу в бар, слежу за тем, что происходит в городе, болтаю со стариком, который продает мне сосиски на обед, поскольку Дракон – пришло время его представить, – это своего рода передвижной дом или улиточья раковина на колесах, которую, в соответствии с моей непобедимой склонностью, нарекли Драконом. Красный минифургончик фольксваген, в котором есть контейнер с водой, сиденье, раскладывающееся в кровать, а сверх того я добавил радиоприемник, печатную машинку, книги, красное вино, банки с супом и бумажные стаканчики, купальный костюм на всякий случай, бутановую лампу и кемпинговую печь, благодаря которой банка чего бы то ни было превращается в ланч или ужин, пока мы слушаем Вивальди или пишем эти строки.

История с драконом родилась из давней потребности: я почти никогда не приемлю уже навешенные названия или ярлыки, и полагаю, это заметно в моих книгах. Не понимаю, почему мы должны непременно терпеть то, что появилось раньше и пришло откуда-то извне. Поэтому я даю существам, которых любил или люблю, имена, возникающие на основе знакомства, взаимодействия тайных кодов; - и тогда женщины превращаются в цветы, птиц, маленьких лесных зверьков. Есть даже друзья, прозвища которых по завершении цикла менялись, - медведь мог превратиться в обезьяну, подобно тому, как некто с голубыми глазами была облаком, потом стала газелью, а однажды ночью обернулась мандрагорой. Но возвращаясь к дракону, скажу, что когда пару лет назад я увидел его в первый раз, прямехонько с завода, движущимся по рю Камбронн в Париже; с его широким красным лицом, низко посаженными сияющими глазами и привлекательным упрямым нравом, – что-то во мне щелкнуло и он стал Драконом, и не просто каким-то старым драконом, а Фэфнером, хранителем сокровищ Нибелунгов, который, согласно легенде и Вагнеру, был злым и глупым, но у меня всегда вызывал безотчетную симпатию, хотя бы просто потому, что был обречен погибнуть от рук Зигфрида, поскольку я никогда не могу простить героическим персонажам подобных поступков, точно так же как тридцать лет назад я не мог простить Тезею убийства Минотавра.

**
Стефан [сын Кэрол Данлоп от первого брака - Е.К.] открыл для себя черновики и негативы фотоснимков нашего путешествия. Кэрол, которой известен его большой талант к рисованию, предложила, чтобы Стефан стал нашим «ex post facto» картографом. Возможно, Стефан и не понял этой латинской фразы, но немедленно достал карандаши и альбом для набросков, и приступил к зарисовке всех наших остановок, воображая их по нашим текстам, объяснениям, анекдотам и фотографиям.

**
И вот настало лето 1978 года. В тот год – некоторые помнят и поныне, – лето побаловало лишь несколько деревень на юге Франции, тогда как остальная территория страны погрузилась в темное царство почти непрерывного дождя, дрожа под холодными проклятьями, следовавшими один за другим. Не сверяясь с прогнозом погоды (ведь наука – почти всегда вопрос интуиции), эль Лобо и ла Осита, в поисках причитающейся им доли покоя и безмятежности (этих двух вещей они долгое время были жестоко лишены), обрели приют в одной из тех немногих областей, где не шел беспрестанный дождь на протяжении всего лета. (Знаешь, наш бледный благосклонный читатель, они не поддались слабости, которую это могло вызвать у более немощных смертных. Каждый мужчина и женщина, которые хотят жить в полную силу, а не наблюдать как жизнь проходит мимо, подвержены риску в любой момент этой жизни лишиться, и совсем необязательно по причинам из разряда угроз для тела. Отважные протагонисты этой книги в тот период только начинали выплывать из вихря жутких водоворотов, где рисковали утратить свои человеческие качества, поэтому не сочти этот отдых обычной ленью эгоистов).

**
Пару дней спустя темные силы захватили Оситу. Дни и ночи напролет казалось, что они выиграют этот матч. Но демоны не знали, что Маленькие Медвежата способны впитывать свет даже в полной темноте, они даже умеют этот свет удваивать, в особенности если эль Лобо, за тенью непроходимой границы, со светлой стороны, отвлекает противника.

**
Одиночество, заново обретенное, едва мы схоронились в своей красной капсуле, было приятным и одновременно тревожным. Знаешь, благосклонный читатель, каждый раз, когда кто-либо по-настоящему сумел избежать смерти, результатом становится подлинное рождение, - но еще более опасное и болезненное, ведь человек этот выплывает из тьмы без поддержки матери, не имея другой опоры, кроме самого себя, без каких-либо родовых схваток кроме собственных усилий воли, не всегда вполне осознанных. Очень долгое время разум помнит дни, когда он был не в силах достичь тела или внешнего мира; и сама жизнь кажется гораздо более хрупкой, чем тело, в котором она бьется. Человек удивляет сам себя, путем проб и ошибок продвигаясь к миру, который наперекор всему исполнен света; шаг за шагом возвращаясь к людям, словно они грозят рассыпаться при малейшем соприкосновении, - одновременно чувствуя, что осколки внутри него не вполне встали на свои места.

**
«Мы могли бы проводить целый день на одной стоянке, за пределами мира, представь, мы могли бы спокойно отдыхать рядом с этим скоростным чудовищем...»
«И без телефонов!» - воскликнул эль Лобо, который, как общеизвестно, страдал острой телефонофобией.

Никто не сможет нас найти. (Бессмысленно пытаться скрыться на самом отдаленном безлюдном острове, потому что непременно найдется кто-нибудь, кто увидит нас и теперь будет знать, что мы здесь. А вот на автостраде, даже если кто-то случайно нас узнает – и скоро вы убедитесь, что недостатка в таких совпадениях не будет, - ему и в голову не придет, что мы путешествуем по автостраде. Наоборот, это послужит нашим оправданием и направит всех демонов по ложному следу: «Я видел их около Макона, должно быть, едут в Лион или Авиньон...» Кто заподозрит, что мы не направляемся никуда?)
«Да, - сказал эль Лобо. – Но мы должны подойти к этому с самой научной точки зрения».
«Вести бортовой журнал. Как первые исследователи».
«Представляешь? Описывать каждую остановку, все приключения, людей, которых встречаем».
«Параллельная автострада, точно».
«Мы сможем, Осита?»
«Конечно, сможем».

**
Пока эль Лобо был занят рулём, ла Осита внимательно подсчитывала парковочные площадки для отдыха вдоль трассы.
«Сколько?» - недоверчиво переспросил эль Лобо.
«Семьдесят, плюс-минус».
Первый сюрприз, друг-читатель, и первый урок: это доказывало, что мы действительно никогда не обращали внимания на автотрассу, поскольку до этого момента были уверены, что между Парижем и Марселем площадок для отдыха не больше тридцати.

Осенью 1978 года план экспедиции стал обретать четкие очертания и были установлены такие правила игры:
1. Совершить путешествие из Парижа в Марсель, ни разу не покинув автотрассу.
2. Изучить каждую площадку для отдыха, посещая по две в день – ночевать на второй остановке, исключения не принимаются.
3. Проводить научные топографические исследования каждой парковочной площадки, записывая все относящиеся к делу наблюдения.
4. Черпая вдохновение из рассказов о путешествиях великих исследователей прошлого, написать книгу об этой экспедиции (определить порядок и приёмы).

Но мы ждали четыре года.

**
[наступил 1982 год]

Мы ликовали.
Или почти ликовали.
Потому что, как мы уже рассказали тебе, благосклонный читатель, не говори «гоп», особенно, как показала жизнь, в августе. Четыре года спустя после нападения на ла Оситу, тёмные силы, дикие и неумолимые, накинулись на эль Лобо, который лишь много дней спустя вынырнул из мрака. И на этот раз вместо поездки Париж – Марсель, от одной зоны отдыха до другой, нам пришлось, шаг за шагом, возвращаться к свету.

**
...мы решили, что проект Париж - Марсель, который с годами приобрел масштаб решающего и мистического, будет воплощен в жизнь этой весной. Еще до покупки деловых ежедневников на 1982 год мы знали, что добрых шесть недель между 20 мая и концом июня будут незаполненными. Никакие поездки куда бы то ни было, никакая работа, ничто не удержит нас от воплощения этого замысла в жизнь. В некотором смысле, доказать, что мы сумеем проделать это путешествие, означало доказать себе, что мы вооружены против мрака, - не только в его масштабных проявлениях вроде того, который только недавно оставил нас в таком хрупком и болезненном состоянии, - но и мрака в его более коварных проявлениях, - банальность ежедневных дел, все эти обязательства, которые сами по себе не значат ничего, но которые отдаляют нас от основы, центральной точки, где все мы надеемся прожить жизнь. Мы восприняли болезнь Хулио как предостережение. Не жить полной и подлинной жизнью – преступление не только против себя, но и против других.

Поэтому мы воспользовались неделями выздоровления и покоя в Serre (где, как уже сказано, демоны порога не переступали, хотя поблизости на воле и разгуливали призраки), чтобы привести в наилучшую форму Фэфнэра, как следует закрепить холодильник, а также оборудовать шкаф для провизии, которая поможет нам выжить в промежутках между миссиями поставщиков.

С этого момента, наш благосклонный и отважный читатель, мы оставались непреклонны. Любые предложения встречали отказ, хотя и велись кампании с целью заручиться присутствием эль Лобо то тут то там в мае-июне (и это было непросто, поскольку дать приемлемое объяснение нашим отказам невозможно). Но они не прошли. Мы победили.

Экспедиция

Бортовой журнал, воскресенье, 23 мая 1982 года

14:12 Где-то в районе X округа Парижа, под дождем.
Последние приготовления, проверка груза.
14:25 Отправление под дождем.
14:47 Сворачиваем на Автотрассу к югу.
15:10 Остановка: Aire de Lisses.
Ветер, солнце, облака. 17° С.
Фэфнер повернут на северо-северо-запад.
Вдалеке невысокие холмы. На горизонте башни.
Много, очень много туристов-англичан.
17:45 Сильнейшая гроза с градом.
Обед: довольно роскошный, принимая во внимание обстоятельства - холодное мясо, сельдерей, свекла, бобы, хлеб, кофе.
18:28 Остановка: Aire de Nainville.
Прибытие во время яростного ливня. Невозможно обозреть окрестности из-за плотной стены дождя. Крытая деревом площадка для отдыха. Гром и молнии.
20:00 Пробуждение после заслуженной сиесты, погода хорошая. Птичье пение. Площадка для отдыха прояснилась. Мы наблюдаем зайца размером с небольшую собаку цвета курицы, который прыгает словно пытается копировать полёт бабочки.

**
Автобаптизм
Это параллельное шоссе, которое мы ищем, существует, наверное, только в воображении мечтающих о нём. Но если оно существует (слишком рано делать категоричные утверждения, и тем не менее, мы здесь, на этом шоссе, и были здесь последние 24 часа. Пусть скептичный читатель подумает, прежде чем отрицать реальность этого нового маршрута, устраняя из фразы слово «наверное», ведь вместе со словом можем исчезнуть и мы. Пусть читатель наберется терпения и подождет хотя бы пока мы соберем доказательства), то это не только необычное физическое пространство, но и особенное время. Космонавты на автостраде подобны межпланетным путешественникам, которые издали наблюдают скорое старение оставшихся во власти законов земного времени, - чтó обнаружим мы, путешествуя с верблюжьей скоростью, после всех этих самолетов, подземок, поездов? (Был, правда, еще один продолжительный вояж на лодке из Сан-Франциско в Гавр, но тогда всё происходило, как и положено в океане, морскими темпами, и никто не обгонял нас несясь на полной скорости, как это случается здесь). Автонавты на космостраде, говорит Хулио. Иная дорога, которая в любом случае всегда одна и та же.

**
Бортовой журнал, понедельник, 24 мая

Контакт с цивилизацией: газеты!
На Мальвинских островах англичане и аргентинцы убивают друг друга с прогрессирующей беспощадностью, сообщает радио.

Мы наблюдаем аномальное количество сорок, которые ведут себя так, словно пытаются замаскироваться под зебр. Их количество увеличивается по мере приближения времени обеда.
Сороки в пижамах, говорит Хулио.
N.B. Эту площадку для отдыха считать за две. Прекрасное утро, потом набежали тучи и снова дождь.

**
Кроме основополагающих правил игры, у нас нет ни малейшего понятия, что делать дальше. Пишите. Но не следовать этому буквально: событиям требуется время, чтобы превратиться в слова. Как будто их смысл и даже форма должны проделать долгий внутренний путь, прежде чем обрести связность.

**
В настоящие игры непослушания мы играем в одиночку. Конечно, случались незначительные проступки, которые, прежде всего для взрослых, не были неожиданными, и о которых можно было рассказать друзьям. А как насчет вопиющих, сокровенных, непрерывных проступков, в форму которых облекается свобода ответить миру отказом? Самое лучшее – чтобы никто ничего не знал. Лишь позже мы научаемся с полнейшей свободой вести собственные игры с их безмолвными и неотъемлемыми правилами. Чтобы при необходимости придавать происходящему смысл. Наброски тропинок, которые без этих правил были бы лишь бесплодным воображением, а то и вовсе ничем. Эта поездка, без её правил, стала бы не более чем глупостью (пересекать страну из Парижа в Марсель только ради того, чтобы насладиться видами во время путешествия...) Но неужели нам нужно поверить, что, будучи нарушенным, правило теряет силу?

Ты из каких-то извращенных соображений предложил мне прогуляться около того ароматного дерева? Маленькие ворота были приоткрыты, по другую сторону узенькой тропинки – три домика, собачья будка и веревка, на которой сушится простыня и две-три рубашки. Открытка из года 2050-го: пригород, последняя четверть прошлого столетия.
Я поэтому бежала через поле, пока не добралась до нашего фургончика? Нет, точно не потому что испугалась тех ворот. И в обед мы поделили яблоко на две половинки.

**
Письма от матери
[вымышленная дама, которая то и дело сталкивается с Кэрол и Хулио на парковочных площадках - Е.К.]
«...Ах, да, рядом с сервисной станцией стоял один из популярных нынче грузовиков-домиков. Не совсем грузовик, скорее небольшой фургон, но полностью оборудованный для отдыха по выходным, с таким тентом, который можно поднимать на крыше. И там же, рядом с сервисной станцией, была эта пара; они обосновались с таким видом, будто добрались до места, где намерены провести отпуск. Он был очень высок – привлекательный, я бы сказала, с бородой, но не похож на хиппи или вроде того, вполне респектабельный парень с приятным лицом, – а она такая крохотная рядом с ним, что если соблазниться определенными шаловливыми мыслями, станешь удивляться, как они делают определенные вещи... Сначала я решила, что они прибыли издалека и отдыхают после проезда через Париж, но заметила, что у их машины парижский регистрационный номер... Думаешь, эта парочка не расписана официально? Что за место для приключений! Но выглядели они располагающе, улыбнулись мне, а потом мы уехали...»

**
Бортовой журнал, пятница, 28 мая

13:24 Aire de la Racheuse
Прелестная лесистая площадка для отдыха.
20 °С.
Нашли гусеницу.
Обед: кислая капуста (послужившая причиной наших ночных кошмаров), сыр, кофе.
Научные наблюдения: На второй остановке обнаружили терракотовой окраски слизня, который засунул голову в пустую бутылку из-под пива, валявшуюся на земле. Вечером, осмотрительно запарковав Фэфнера на свободном от мусора лоскутке земли, готовили кислую капусту.

Сразу после этого заметили присутствие другого слизня, тоже кирпично-красного, приближавшегося к нашему фургону. Пять минут спустя вся земля перед Фэфнером была покрыта слизнями, которые направлялись к нашему ужину. Учитывая события этого вечера, имевшие место на втором нашем привале, мы пришли к выводу, что слизни - выходцы из Германии.

**
(на фото - ла Осита в одном из Цветистых Ужастиков - Е.К.)

Первые капли дождя задели изящные антеннки улитки, и она быстро скрылась в своём спиральном домике. Меньше чем в минуту мы сложили шезлонги (под названием Цветистые Ужастики, данном в связи с расцветкой ткани, которую Кэрол в извращенном упорстве не захотела менять, несмотря на все мои мольбы) и нашли приют внутри Фэфнера, который мгновение спустя превратился в сияющий красный пузырь, что, несомненно, происходит со всеми драконами, когда ливень застигает их вне укрытия пещеры.

Наших великолепных исследователей ничто не ввергает в уныние: ла Осита установила свою печатную машинку на место водителя, а сама обосновалась на пассажирском – писать; я позади разложил складной стол и образовал для себя кабинет, как подобает представителю «интеллигенции», который к тому же любит комфорт и повсюду устраивается на лучших местах. Полбутылки превосходного красного бургундского в сопровождении соленых миндальных орешков привели нас в состояние близкое к сатори [внезапное постижение смысла бытия (в дзэн-буддизме) - Е.К.].

**
...В целом, это не время для работы, вернее, время, но она может подождать, именно поэтому мы живем с яркостью и насыщенностью, которая приходит лишь с ничегонеделанием, - ощущение, в повседневной жизни всё более редкое, последствия чего специалисты впечатывают в короткое, но зловещее слово: стресс. Здесь это не угрожает ни в малейшей степени, с нас довольно Парижа, где стресс поджидает нас, притаившись за дверью. А тут - только жара, тень и дерево, неспешная спокойная навигация в зеленых водах растительного аквариума.

**
Каждое дерево - особенная (и эфемерная) карта (но все карты эфемерны), уникальное изобретение дорог, перекрестков, переходов и мостов.

**
Восемь дней на автостраде.
Нет: автострады как раз и не хватает, поскольку для нас это не более чем фоновый шум в отдалении, который день ото дня привычка делает всё слабее, и который без усилий с нашей стороны можно принять за эхо Карибского моря. Верно, мы не должны позволять себе с такой легкостью на автопилоте уноситься по шкале эстетических ценностей (шум моря в тысячу раз красивее шума автострады, и т.п.): с закрытыми глазами равноценность достигает опасного уровня. Грузовики-волны, моторы-белая пена... Так или иначе, здесь те же промежутки тишины, приближение и крещендо следующей волны, эти диастолы и систолы волн, дыхание, иногда невыносимо отдающееся эхом звуков – пляжи Мартиники и площадки для отдыха.

(на фото:
Лобо: Сколько снимков меня за машинкой ты намерена сделать?
Осита: Множество. Надо убедить читателя в серьезности нашей научной работы).

**
Для нас Паркинленд – страна парковки – это мир свободы. Если правила игры требуют посещать по две провинции в день, мы из-за этого не покинем страну и наши обязательства не лишают нас свободы делать то, что нам нравится. […] Однако почти все, кто появляется на парковках, выглядят так, словно мочевой пузырь у них переполнен, а желудок пуст, и вовсе не кажется, будто из-за этого не заметна интеллигентность и восприимчивость. Они мочатся, они едят (почти всегда стоя, и почти всегда бутерброды) и уносятся прочь, словно площадка для отдыха забита крокодилами и змеями. Может, они маются болезнью Паркинсона?

По мере приближения ночи вокруг нас остается всё меньше людей (мы уже хорошо знакомы с то увеличивающимся, то уменьшающимся ритмом населения Паркинленда). Мы, пользуясь остатками света, прогуливаемся вокруг каждого нового острова и шаг за шагом сливаемся с ним в нашем милосердном завоевании. В какой-то момент оказываемся на границе, эту границу воплощает высокий забор из колючей проволоки как в концентрационных лагерях. За забором продолжается лес, начинается поле, у горизонта вырисовывается деревенька. Мир простирается дальше, но мы не можем пойти ему навстречу, даже если условия игры нам это позволят. И оба мы сейчас чувствуем, что на сей раз игра обернулась к нам своей зловещей стороной, горькой отрицательностью. Паркинленд красив, он принадлежит нам, здесь мы свободны и нам это по душе. Но его границы – отражение других границ, которые история сделала чудовищными; это подобно видению Треблинки в Освенциме. Мы чувствуем облегчение, вернувшись к нашему дракону, полнясь ощущением незаслуженного, но восхитительного счастья от того, что в этот раз оказались на безопасной стороне забора с колючей проволокой.

**
Эти леса полны великолепных тропок, ведущих к идеальной безмятежности, идеальной именно потому, что здесь никого нет: семейства паркуют свои автомобили в пяти метрах от шоссе, чтобы иметь хороший обзор дорожного полотна, между тем беспрестанно вдыхая испускания из выхлопных труб всех проходящих машин, и прямо здесь они устраиваются со своими столами, стульями, детьми и бабушками. На площадках для отдыха это не так бросается в глаза, люди проявляют отвагу и проезжают довольно глубоко на территорию, даже занимая лучшие места. Но статистически очень легко проверить: большинство остаются в составе змеящейся череды машин как можно ближе к автотрассе. Кэрол считает, что эти люди, скорее всего, боятся волков – атавизм отмирает трудно, и знаете ли, в этих лесах... Я, не столь романтичный, думаю, что они попросту идиоты, и благодаря этому очень помогают нам в нашей доблестной экспедиции.

**
Мне очень трудно понять, почему столь многих людей отпугнула бы поездка, подобная нашей. Площадки для отдыха – не более чем пустота с декором. Вы прекрасно знаете, как её заполнить. Какими бы ни были географические или физические особенности, эти пустоты всегда одинаковы.

**
Аквариумный свет, называет это Хулио, удобно устраиваясь с книгой в одном из Цветистых Ужастиков (но какими бы ужасными они ни были, я всё больше уверяюсь в том, что это дурновкусие, – следствие вовсе не извращенности, в которой меня обвиняет Хулио, а нехватки времени в том головокружительном автопробеге, в какой превратился Париж в недели накануне нашего отъезда, - защищает нас). Как могли бы жандармы заподозрить, будто два человека, в полной уверенности раскладывающие подобное кричащее дурновкусие (мы можем замаскировать подальше в лесу Фэфнера, но едва располагаем «салон» - огненно-оранжевые шезлонги наверняка становятся видны с предыдущего места нашей стоянки) могут быть кем-то, кроме как честными и серьезными отпускниками, сделавшими привал на долгом пути к одному из тех палаточных городков, что вам предлагают невинную и шумную распущенность большого города? Невзирая на печатные машинки, книги и сиесты протяженностью гораздо большей, чем часы, необходимые для восстановления после тягот пути, эти шезлонги придают другое и ложное вúдение нашей жизни, гарантируя нам анонимность, жизненно важную в таком путешествии, с отдаленной автотрассой, похожей на серую реку, и солнцем, опускающимся в зеленые лужи вокруг Фэфнера.

**
Было бы очень трудно определить, если бы мы не предприняли меры, составляя список площадок для отдыха с соответствующими датами стоянок, как долго тянется такая наша жизнь. Мы всё больше убеждаемся, что завоёвываем территорию, которую с полным правом называем Паркинленд, или Свобода, или даже Второй Дом, поскольку мы несомненно обрели здесь все преимущества последнего, хотя местность может быть передвижной, а соседи – несуществующими или меняющимися. Это край великой тишины, земля времени, которое удлинилось, но, тем не менее, проходит незаметно. И понемногу, неспеша, если верно то, что писательство – занятие эротичное, каким мы всегда его знали, - нам приходится начать открывать страницы этой книги. Отбросить пробы и ошибки, решиться. Писать – это всегда рискнуть рассказывать всё, даже – и особенно – неосознанно. Пустившись в приключение любви не говорят, когда другой отбрасывает простыни, словно открывая широкий, теплый и белый пляж: «Ой, я не стану снимать исподнее». И точно также, если мы всерьез решили написать эту книгу, то должны рассказывать всё (не в смысле вообще никогда не закрывать рта, но во время написания предоставляя полную свободу всему).

**
На обочине в наибольшем расстоянии от автотрассы (то есть, метров 4 – 5 от неё) Хулио обнаружил крошечную полость, маленький уголок зелени, где мы смогли расставить шезлонги, читать и пить аперитив. Хотя автотрасса всех остальных казалась пугающе и даже опасно близкой, мы постепенно осознали, что для нас она всегда очень далеко, что теперь она не может нас коснуться, чего мы опасались в начале экспедиции. Или сумасшествие прогрессирует, или мы и вправду потихоньку вливаемся в этот безграничный простор, простирающийся дальше первого внешнего впечатления, создавая вторую реальность, которая, прямо скажем, делает нас истомленными, усталыми и счастливыми, и Хулио наливает очень холодного белого бургундского в пять пополудни, и глядя друг на друга с совершенно безмятежными улыбками:
«Как же здесь замечательно!»

**
Цитируя индийского мыслителя-метафизика, имя которого он не назвал (существует ли он на самом деле, или «цитата» ничто иное, как отличная иллюстрация его самого?), Хулио говорит: «Когда смотришь на два отдельных объекта, то начинаешь видеть также зазор между ними, и концентрируешься на этом расстоянии, на этой пустоте между двумя объектами, а потом в один прекрасный момент видишь реальность».

Я вообразила, что два города, особенно если в практических целях сведённые к двум точкам на карте, могут олицетворять два такие объекта, а траектория между ними - пустоту. Вот уже полторы недели Париж и Марсель, без необходимости искать более-менее важные кружочки на карте, превратились для нас в две абстрактные вехи, позволяющие описывать пространство между ними и осознавать внутри него, посредством медленного и терпеливого размышления, - действительность, на которую мы не могли бы бросить даже беглый взгляд, не уничтожив понятия об отправлении и прибытии.

Чем дальше мы продвигаемся, тем большей свободой наслаждаемся. И вовсе не потому, что приближаемся к Марселю. Напротив, скорее, ощущение растущего расстояния между точкой отправления и в то же время полная утрата видимости конца путешествия наделяют нас этим качеством. Понемногу мы учимся не просто смотреть на пространство, пустоту, о которой говорил гипотетический индийский философ, но быть ею всем нашим существом. И это пространство между объектами, с момента, когда наш взгляд оставляет их вне, снаружи, - от одного края поля зрения до другого, - не безгранично ли по определению?

окончание

Перевод по изданию – Е. Кузьмина ©  http://elenakuzmina.blogspot.com/

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...