Wednesday, November 16, 2011

Мураками Харуки, отрывки из сборника рассказов «Слепая ива, спящая дева»/ Murakami Haruki, quotes collection from "Blind Willow, Sleeping Woman"

Слепая ива, спящая дева (Mekurayanagi to, nemuru onna/ Blind Willow, Sleeping Woman, 1995)

Мой друг остановил мотоцикл у кондитерской возле вокзала и купил коробку шоколадных конфет. Я одной рукой держался за его ремень, а другой прижимал к себе эту коробку. Был жаркий день, и наши футболки то промокали от пота, то высыхали на ветру. Мой друг жутким голосом пел какую-то бессмысленную песенку. Я до сих пор помню запах его пота. Вскоре после этой поездки он умер.

...пустяковая история, но он всё так преувеличивал, что его подруга покатывалась со смеху. Я и сам смеялся. Этот парень действительно умел рассказывать.
[// Норвежский лес]

...Я вспомнил — этой ручкой она что-то писала на обратной стороне бумажной салфетки.
Вернее, рисовала. Салфетка была слишком мягкой, и кончик стержня постоянно застревал в ней. Но всё же ей удалось нарисовать холм. На холме — домик. В доме спит девушка. Вокруг дома — заросли слепой ивы. Слепая ива усыпила девушку.
— Что за слепая ива, черт подери? — спросил мой друг.
— Это такое дерево.
Я о нем ни разу не слыхал.
— Это потому, что я сама его выдумала, — улыбнулась она. — У слепой ивы обильная пыльца, и крохотные мушки, покрытые этой пыльцой, заползают деве в ухо и усыпляют её.
Она взяла другую салфетку и нарисовала слепую иву. Слепая ива оказалась размером с азалию. Дерево цвело, темно-зеленые листья, словно множество хвостов ящериц, сбивались в пучок вокруг цветов. Слепая ива была совсем не похожа на обычную иву.

— На вид слепая ива кажется небольшой, но её корни уходят невероятно глубоко, — объяснила она. — На самом деле, в какой-то момент она перестаёт расти, только глубже и глубже в землю зарывается корнями. Словно её питает тьма.
— А мушки, которые заносят эту пыльцу девушке в ухо и усыпляют её, что с ними происходит потом?
— Они остаются в теле девушки и поедают её плоть, — разумеется!
Пожирают её.

...Теперь я вспомнил, что в то лето она писала длинную поэму про слепую иву, и рассказала нам об этом. Это было единственное задание на лето, которое она тогда выполняла. Историю она выдумала на основе своего сновидения, и вот, лежа в больничной постели целую неделю, сочиняла эту длинную поэму. Мой друг сказал, что хочет её прочесть, но она сказала, что всё еще делает исправления, и отказала ему. Вместо этого она нарисовала картинки и пересказала нам сюжет.
На холм взобрался юноша, чтобы спасти уснувшую от пыльцы слепой ивы деву.
— Это должно быть я, — сказал мой друг.
Она покачала головой: Нет, не ты.
— Ты уверена?
— Уверена, — ответила она с серьезным видом. — Не знаю, почему я это знаю. Но знаю. Ты ведь не сердишься, правда?
— Ещё как сержусь! — нахмурился мой друг полушутливо.
Продираясь сквозь густые заросли слепой ивы, юноша медленно поднимался на холм. Он был первым человеком, поднимавшимся на холм с тех пор, как на там разрослась слепая ива. Натянув поглубже шляпу, отмахиваясь от роя мух, гудящих вокруг него, юноша продолжал путь. Чтобы увидеть спящую деву. Чтобы пробудить её от долгого, глубокого сна.
— Но пока он добрался до вершины холма, тело девушки уже было изъедено мухами? — спросил мой друг.
— В каком-то смысле, — ответила его подруга.
В каком-то смысле изъеденность мухами делает эту историю невеселой, верно?
— Думаю, да, — ответила она, немного подумав. — А ты как считаешь? — спросила меня.
— Мне кажется эта история грустной.

За соседним столом нарядные супруги средних лет ели сэндвичи и беседовали о своем друге, который лежал в больнице с раком лёгких. Пять лет назад он бросил курить, но было поздно; когда он просыпался по утрам, его рвало кровью. Жена задавала вопросы, муж ей отвечал. В определенном смысле, пояснил он, можно увидеть всю жизнь человека в заработанном им раковом заболевании.

*
Девушка в день рождения (Bāsudei gāru / Birthday Girl, 2002)

Его короткие жесткие волосы начали редеть на макушке, и вокруг него витал особый запах стареющего холостяка — словно газетная бумага, которая долгое время пролежала в одном ящике с каплями от кашля. У неё был дядя-холостяк, от которого пахло так же.

С улицы пробивался густой запах дождя поздней осенью.

Насыщенный аромат жареного цыпленка быстро заполнил маленький лифт. Он смешался с запахом дождя. Точки дождевых капель усеивали пол в лифте, намекая, что недавно здесь был кто-то с мокрым зонтом.

Твоя жизнь в этом мире началась ровно двадцать лет назад.

*
Трагедия на шахте в Нью-Йорке (Nyū Yōku tankō no higeki / New York Mining Disaster, 1983)

Поэт может умереть в двадцать один, революционер или рок-музыкант — в двадцать четыре. Но после этого считается, что всё будет нормально. Миновал «смертельную дугу» — значит, выбрался из тоннеля и мчись прямо к цели по широкой шестиполосной автостраде — хочешь ты этого, или нет.
[Традиционно, в Японии опасными у мужчин считаются 25-й, 42-й и 61-й годы жизни, у женщин — 19-й, 33-й и 37-й; подробнее. – Е.К.]

Однажды необычно теплым январским днем он отправился в супермаркет и купил там две баночки крема для бритья и немецкий нож такого размера, что им можно было бы подрезать уши слону.
Он пришел домой и набрал воды в ванну. Достал лед из морозильника, опустошил бутылку виски, залез в ванну и перерезал себе вены. Мать нашла его тело через два дня. Полиция явилась и стала делать кучу фотоснимков. Кровь окрасила ванну в цвет томатного сока. [...]
Он не оставил ни завещания, ни прощального письма. На кухонном столе был только стакан, пустая бутылка из-под виски и емкость для льда, да еще две баночки крема для бритья. Он ждал, пока в ванну наберется вода, опрокидывая стакан за стаканом «Хейга» со льдом, и, наверное, не отрывал глаз от этих баночек, думая что-то вроде «Мне не придется бриться больше никогда».
Смерть молодого человека в двадцать восемь лет уныла, словно зимний дождь.

[Haig, Хейг - фирменное название шотландского виски одноимённой компании - Е.К.]

«Постелишь мне?» — спросил жену мой друг, который умер от сердечного приступа. Он был дизайнером мебели. Было 11 часов утра. Он встал в 9, поработал в своей комнате, а потом сказал, что ему хочется спать. Пошел в кухню, приготовил себе кофе и выпил его. Но кофе не помог. «Думаю, мне нужно вздремнуть, — сказал он. — У меня как-то странно гудит в затылке». Это были его последние слова. Он лег в постель, заснул и не проснулся.

— Ты в последнее время мрачный, — сказал он.
— Ты считаешь? — спросил я.
— Должно быть, слишком много думаешь по ночам. Я вот перестал думать о чем-либо ночью.
— И как тебе это удалось?
— Когда накатывает депрессия, начинаю убирать. Даже в два или три часа ночи. Мою посуду, чищу печку, протираю пол, отбеливаю белье, навожу порядок в ящиках стола, глажу всё, что попадется на глаза, — говорил он, помешивая пальцем выпивку в стакане. — Делаю всё это, пока не обессилею, потом выпиваю и иду спать. Уром просыпаюсь и к тому времени, когда надеваю носки, уже даже не могу вспомнить, о чем я думал.
Я огляделся. Как всегда, комната была безупречно чистой.

Я прошелся по кнопкам переключения каналов, дважды просмотрев их все, пока не остановился на программе новостей. Пограничный конфликт, пожар, всплески и падения валютного курса, новое ограничение на импорт автомобилей, съезд любителей зимнего плавания, самоубийство всей семьи. Все эти новости казались каким-то образом взаимосвязанными, словно люди на снимке в школьном выпускном альбоме.

— Выключаешь телевизор, и одна из сторон перестает существовать. Или он, или мы.
...В Аргентине сбрасывают политических заключенных с вертолетов. ...подумай о том, что существуют смерти, которые не заканчиваются похоронами. Смерти, которые не пахнут.
Я кивнул, но промолчал. Я чувствовал, что понимаю, к чему он клонит. В то же время казалось, что я не имею ни малейшего понятия, о чем он.

— Знаешь, шампанское абсолютно бессмысленно. Единственно хорошее в нем — момент, когда хлопает пробка.

Я предположил, что ей лет тридцать два. Она могла бы запросто выглядеть моложе, но, кажется, считала, что это не стóит беспокойства.

*
Фольклор моего поколения: Предыстория поздней стадии развитого капитализма (Warera no jidai no fōkuroa-kōdo shihonshugi zenshi / A Folklore for My Generation: A Prehistory of Late-Stage Capitalism, 1990)

Он и Йосико пользовались популярностью, но настоящих друзей у них не было. Почему, они сами точно не знали. Может, дело в том, что обычные, посредственные и несовершенные люди всегда выбирают таких же посредственных и несовершенных людей себе в друзья. Как бы там ни было, эти двое всегда были одиноки, всегда в напряжении.

Жить в Токио было одиноко. Город мерзкий, еда ужасная, люди неотёсанные.

Мне кажется, что даже самое печальное обязательно несет в себе элемент комического.

*
Охотничий нож (Hantingu naifu / Hunting Knife, 1984)

Неспеша, проверяя сопротивляемость воды ладонями, я плыл, считая количество гребков. Вода была прохладной и приятно охлаждала нагретую солнцем загорелую кожу. Плавая в такой чистой воде, я видел собственную тень на песчаном дне, словно я был птицей, скользящей в небесах.

[о толстой даме] Я не мог отделаться от мыслей про рекламу Мишлен.

Луна была полная, омывшая мир странным оттенком, которого никогда не увидеть в дневное время. Словно смотришь сквозь особый цветной фильтр, который делает отдельные предметы более яркими и насыщенными, чем они были на самом деле, а другие оставляет тусклыми, серо-коричневыми, словно труп.

В конце пляжа были зубчатые скалы, будто порезанные пополам кексы-маффины, и волны, которые бились о них с равными интервалами. Аккуратные, грациозные маленькие волны — как будто их отмеряли линейкой.

[человек в инвалидном кресле]: Мне этот парень не нравится, но родню ведь не выбирают, так? Не знаю, может, он не так плох, как мне казалось. Нездоровые люди вроде меня склонны к некоторой предвзятости.

*
Птица-поганка (Kaitsuburi / Dabchick, 1981)

Смерть была спокойной и тихой, как океанское дно, прекрасной, как майская роза.

*
Коты-человекоеды (Hito-kui neko / Man-Eating Cats, 1991)

В гавани я купил газету и наткнулся на статью о старушке, которую объели кошки. Ей было семьдесят лет. Жила одна в пригороде Афин – тихо и спокойно, лишь она и три её кошки в маленькой однокомнатной квартирке. Однажды она упала лицом вниз на диван — скорее всего, сердечный приступ. Никто не знает, как долго она умирала после удара. У старушки не было ни родных, ни друзей, которые бы её регулярно навещали, и прошла неделя, прежде чем тело её обнаружили. Окна и двери были заперты, и кошки оказались в ловушке. В квартире не было еды. Наверняка что-то было в холодильнике, но кошки пока не достигли такого уровня развития, чтобы открывать холодильники. Голод заставил их глодать плоть хозяйки.

— Мне нравится, когда кто-нибудь читает для меня, — пояснила она. — С самого детства я мечтала об этом: сидеть на солнышке, смотреть на небо или море, и чтобы кто-то читал мне вслух. Неважно, что именно читают — газету, учебник, роман. Всё равно. Но раньше никто и никогда мне не читал. Так что, думаю, ты помогаешь мне наверстывать упущенное. И, кроме того, мне нравится твой голос.

Время от времени делая глоток горьковатого кофе, я медленно читал статью. Я прочитывал несколько строк про себя, раздумывал, как перевести это на японский, а после произносил вслух. Откуда-то прилетели гудящие пчелы, полакомиться джемом, разлитым на столе предыдущим посетителем. На мгновение пчелы застывали, насыщаясь, а потом, словно что-то вдруг вспомнив, взлетали в воздух с торжественным гулом, совершали над столом пару кругов и опять — будто что-то вспомнив, — умащивались на столешнице.

Идзуми сжала губы, собрав их на одну сторону, её привычка. «Газеты везде одинаковы, куда ни поедь, — наконец объявила она. — Никогда не говорят тебе того, что ты хочешь узнать».

[В Греции] Местные, проходившие мимо, едва бросали взгляд на обветшалую статую, и герой в свою очередь выглядел так, словно он повернулся спиной к людям, к острову, к миру.

Сколько бы я ни смотрел на окружающий пейзаж, сколько ни вдыхал этот воздух, гармоничной связи между мной и всем этим не возникало.

Я не могу точно вспомнить, о чем мы говорили, но мы находили миллион тем и могли говорить целую вечность. С ясностью лазерного луча я схватывал все, что она хотела выразить. А то, что я не мог объяснить никому, доходило до неё с точностью, поражавшей меня. Мы оба были в браке, без особых жалоб на супружескую жизнь. Мы любили своих партнеров и уважали их. Но все же тут свершилось чудо по заказу — столкнуться с кем-то, кому можно так точно и полно выразить свои чувства. Большинство людей всю жизнь живут, не встретив такого человека. Было бы ошибкой навесить сюда ярлык «любовь». Это была, скорее, абсолютная эмпатия.
Раздевание её, прикосновение к её коже, проникновение, оргазм — всё это было лишь естественным продолжением наших разговоров. Настолько естественным, что любовная близость не была источником душераздирающего физического удовольствия; это был спокойный приятный акт, лишенный претензий и лжи. Лучше всего были наши беседы в постели после секса.

Бросить работу не так сложно, заключил я. Едва принимаешь решение избавиться от чего-либо, — мало от чего невозможно отказаться. Нет, не мало. Как только ты принял решение — не остается ничего, от чего невозможно было бы избавиться. А едва начал выбрасывать — обнаруживаешь, что хочется избавиться от всего.

В порт вела только одна дорога, так что мы не разминемся. Свет в домах вдоль дороги был выключен, лунное сияние окрасило землю в серебристый оттенок. Было похоже на дно моря.
[//Норвежский лес]

Я поднял голову и взглянул на небо. Луна была холодным камнем, её кожа изъедена жестокостью лет. Тени на поверхности были подобны раку, вытягивающему свои ужасные щупальца. Лунный свет играет в игры с людским разумом. И заставляет кошек исчезать.

[// Женщина в песках: Пока он стоял так, весь дрожа, и смотрел на луну, в голову пришли самые неожиданные ассоциации. На что похожа эта плоская луна? Болячка, покрытая рубцами и кое-где припудренная грубо смолотой мукой...]

*
История Бедной тётушки (Binbō na obasan no hanashi / A 'Poor Aunt' Story, 1980)

...Но всё же вы наверняка видели бедную тётушку на чьей-то свадьбе. Точно так же как на каждой книжной полке есть давно никем нечитанная книга, и в каждом шкафу висит давно никем не надеванная рубашка, на каждом свадебном торжестве есть бедная тётушка.

Никакого имени. Просто Бедная тётушка.
Все имена выцветают и испаряются, конечно. Это можно утверждать уверенно.
Но происходит это по-разному. Первые — те, чьи имена исчезают с их смертью. С этими легко. Мы оплакиваем их конец: «Река пересохла, и рыбы погибли», или «Языки пламени объяли лес, изжарив всех птиц в нем». Затем — те, кто уходит, словно старый телевизор, оставляя белые вспышки, играющие на экране, покуда однажды, внезапно, всё перегорает и выключается. С этими тоже несложно: немного напоминает следы потерявшегося индийского слона. Да, совсем несложно. И, наконец, есть такие, чьи имена исчезают еще до того, как они умерли — бедные тётушки.
Я и сам время от времени впадаю в это состояние безымянности бедной тётушки. Внезапно в суете вокзала пункт моего назначения, моё имя, мой адрес исчезают из моего сознания. Но такое длится недолго — самое большее, пять или шесть секунд.
А потом случается такое:
«Ради всего святого, не могу вспомнить твоё имя,» — говорит кто-то.
«Неважно. Пусть это тебя не беспокоит. Ничего не значащее имя».
Снова и снова он показывает на свои губы: «Но оно верится на кончике языка, клянусь...»
Я чувствую себя похороненным в землю с торчащей на поверхности половиной левой ноги. Люди натыкаются на неё и начинают извиняться: «Клянусь, крутится на языке...»

Просто однажды я почувствовал: на моей спине — бедная тётушка.
Это было вовсе не неприятное ощущение. Она не была слишком тяжелой. Не дышала галитозом мне через плечо. Она просто зависла там, за моей спиной, подобно обесцвеченной тени. Людям приходилось присматриваться, чтобы заметить её. Да, коты, с которыми я делил жилье, бросали на неё подозрительные взгляды первые несколько дней, но когда поняли, что она не претендует на их территорию, привыкли.

— И куда надо было пойти, чтобы заполучить себе на спину такое?
— Я не то чтобы ходил куда-то. Просто непрестанно думал о некоторых вещах, вот и всё.
— Понимаю. Это твоя индивидуальность. Ты всегда был таким.

Бедная тётушка, очевидно, меняла очертания в зависимости от ментальных образов того, кто на неё смотрел.
В глазах одного моего приятеля это была его собака Акита, которая умерла прошлой осенью от рака пищевода.
— Она и так едва дышала. Пятнадцать лет ей было. Но умирала ужасно, бедняга. Только и делала, что кричала, — хотя к тому времени почти потеряла голос. Я хотел её усыпить, но мать не позволила.
— Почему?
— Откуда мне знать? Может, боялась чувства вины. Два месяца собаку держали на зондовом питании. В сарае. Господи, что за вонь...
Он помолчал.
— Да и собака была никудышная. Своей тени боялась. Лаяла на всех прохожих. Совершенно никчемное животное. Шумная, вся в коросте... Ей бы лучше было родиться цикадой. Кричи себе до изнеможения — всем плевать. И никакого рака пищевода.
Но всё равно, на моей спине была она — собака с пластиковой трубкой, торчащей изо рта.

Для одного агента по недвижимости там была его старая учительница из начальной школы.
«Это был 1950-й, наверное, первый год Корейской войны. Она была у нас два года подряд. Не то, чтобы я по ней скучал. Я почти и забыл о её существовании».

Я начал чувствовать себя креслом дантиста — никто не испытывает ненависти, но все избегают.
«Рядом с тобой сейчас трудно находиться... Хорошо бы тебе прикрыть спину зонтом...»
Да какого черта, сказал я себе. Я всё равно не был слишком общительным. А зонт на спине таскать не хочу.

Едва что-то возникает, оно продолжает существовать независимо от моей воли. Как память. Вы ведь знаете, как это бывает — особенно воспоминания, которые хочешь забыть, но не можешь.

Не приходится и говорить, что весь мир — фарс. Кто способен этого избежать? От яркого света телестудии до мрака хижины отшельника в лесах — всё произрастает из общего корня. Бредя по этому клоунскому миру с бедной тётушкой на спине, я сам был величайшим клоуном.

— Но, мама, он же портил мою шляпу, — сказала девочка.
— Не говори со мной. Ты больше не моя, — сказала мать. — Уйди от меня, сядь там, — она указала на свободное место рядом со мной. — Иди, иди, ты больше не из нашей семьи.
[...]
Был уже почти вечер. Тусклый желтый свет, казалось, сочился из светильников вагона, словно пыльца с крыльев скорбной моли.
Сложив руки на коленях, я долго неотрывно смотрел на повернутые вверх ладони. Когда в последний раз я вот так изучал собственные руки? В дымчатом свете они казались закопченными, даже грязными — вовсе даже и не мои руки. Взгляд на них исполнил меня печали: эти руки никогда никому не принесли счастья, никогда никого не спасли. Мне хотелось в знак утешения положить ладонь на плечо девочки, которая рыдала, сидя рядом со мной.
[// Сэлинджер]

Если через десять тысяч лет, в будущем, возникнет общество, целиком состоящее из бедных тётушек, отворят ли они ворота своего города для меня? В этом городе будет правительство и городской совет, которым руководят бедные тётушки, избранные другими бедными тётушками, автобусный маршрут для бедных тётушек с водителями в лице бедных тётушек, романы для бедных тётушек, написанные бедными тётушками.
А может, у них не будет необходимости во всем этом, — ни в правительстве, ни в автобусах с романами.
Вместо этого они предпочтут жить в гигантских бутылях уксуса собственного приготовления.
...Но это будет в далеком будущем, в году 11 980-м, и десять тысяч лет слишком долгое ожидание для меня. До тех пор мне придется пережить много зим.

*
Рвота 1979 (Ōto 1979/ Nausea 1979, 1984)

Если подумать, рвота не такая уж проблема. Это намного менее болезненно, чем геморрой или гнилые зубы, и гораздо изысканнее, чем диарея. Всё относительно. Проблема питания решена, вопрос с раком закрыт, так что рвота вполне безобидна. Я хочу сказать, в Америке ведь даже продают рвотное для снижения веса.

*
Седьмой (Nanabanme no otoko/ The Seventh Man, 1996)

Наверное, прошёл целый час сильнейшего ветра, а потом вдруг опустилась поразительная тишина. Внезапно стало так тихо, что было слышно, как где-то вдали кричит птица. Отец приоткрыл одну ставню и выглянул через щель на улицу. Ветер стих, закончился дождь. По небу плыли тяжёлые свинцово-серые тучи, тут и там в просветах проглядывало голубое небо. Деревья в саду роняли на землю тяжесть дождевых капель.
«Мы в самом центре тайфуна, — сказал мне отец. — Затишье продлится минут пятнадцать-двадцать, просто передышка. Потом снова настанет черёд бури».


Беззвучно, без всяких предупредительных знаков море вдруг высунуло свой длинный плоский язык, почти касаясь места на пляже, где стояли мы. Я никогда раньше не видел ничего подобного. Я был ребенком, но вырос у моря и знал, каким устрашающим может быть океан — дикая ярость, с которой он мог напасть без предупреждения.
... Волны, касавшиеся меня, не таили опасности, как самые обычные волны — нежно омывали песчаный берег. Но что-то зловещее в них — сродни прикосновению к коже рептилии, — заставило озноб пробежать по моей спине. Мой страх был совершенно беспочвенным — и абсолютно непритворным. Я интуитивно знал, что волны были живыми. Волны живые. Они знали, что я здесь, и собирались меня схватить. Я чувствовал, что огромная пожирающая людей тварь затаилась где-то на травянистой равнине, мечтая о мгновении, когда кинется и разорвет меня на куски своими острыми клыками.

«Быстрее, К.! Убирайся оттуда! Идет волна!» На сей раз с голосом моим всё в порядке. Грохот прекратился и сейчас, наконец, К. услышал мои крики и поднял голову. Но было слишком поздно. Волна, словно гигантская змея с высоко поднятой головой, замерла перед броском и понеслась к берегу. Я в жизни не видел ничего подобного. Она была высотой с трёхэтажный дом. Бесшумно (в моей памяти, по крайней мере, всё происходило бесшумно) волна вздыбилась над К., заслоняя небо.

Я вскарабкался на мол и стал внимательно разглядывать взморье. К тому времени волна развернулась и с диким рёвом откатывалась в море. Она казалась куском гигантского ковра, который тянул кто-то на другом конце земли. Нигде на пляже не было видно следов К. или его собаки. Только песок. Отступившая волна утащила столько воды с пляжа, что, казалось, обнажилось всё океанское дно. Я один стоял на молу, словно прирос к нему.
...Тело К. никогда не было найдено. Его собаку тоже так и не нашли. Обычно если в этой местности кто-то тонул, несколько дней спустя тело вымывало на берег в бухте на востоке. Но не тело К.

Моего дома больше не было. Его снесли несколько месяцев назад, оставив пустырь. Деревья во дворе спилили, и клочья сорняков усеяли чёрные проплешины почвы. Старый дом К. тоже исчез, его место заняла асфальтированная стоянка, забитая пригородными автомобилями и микроавтобусами. Но я не был подавлен сантиментами. Город перестал быть моим задолго до этого.

Да, страх присутствовал. Он является к нам в самых разных обличьях, в разное время, ошеломляя и сокрушая нас. Но самое страшное, что можно сделать в это время — повернуться к страху спиной, закрыть глаза. Потому что тогда мы отказываемся от самого сокровенного, уступая его чему-то другому. В случае со мной это была волна.

*
Тони Такитани (Tonī Takitani/ Tony Takitani, 1990)

Каждый рано или поздно оказывается в одиночестве. Ему в то время было 30, он вышел из возраста жалоб на одиночество. Он чувствовал себя так, словно разом постарел на несколько лет. Но это всё. Других эмоций не возникло.

Содзабуро Такитани не имел понятия, чтó ему чувствовать. Он был незнаком с такими эмоциями. Он не мог даже с отдаленной точностью осознать, что есть «смерть», и не мог прийти ни к каким умозаключениям по поводу того, что значит для него эта конкретная смерть.

Отец и сын вовсе не были далеки друг от друга, как может показаться судя по стилям их жизни. Но будучи такими, какими они были, в равной степени пропитанные привычным одиночеством, никто из двоих не стремился открыть сердце другому. Ни один не чувствовал в том нужды. Содзабуро Такитани не вполне умел быть отцом, а Тони Такитани не очень годился на роль сына.

Не склонный говорить о себе, больше всего он любил слушать то, что рассказывают другие. Так что почти всем, кто его знал, он нравился.

Она носила одежду с такой непревзойденной естественностью и грацией, что казалась птицей, обернутой в особый ветерок и готовой отлететь в другой мир.

Чем были они теперь, как не поношенными старыми платьями, напрочь лишенными смысла? Их богатые расцветки плясали в пространстве, словно пыльца, поднимающаяся с цветов, оседая в его глазах, ушах и ноздрях. Оборки, пуговицы, погончики, кружева, карманы, пояса жадно вытягивали воздух из комнаты, разрежая его, пока становилось невозможно дышать. Обильное количество нафталина издавало запах, который с тем же успехом мог быть беззвучным звуком миллионов летающих насекомых. Вдруг до него дошло: он теперь ненавидит эти платья. Сползая вдоль стены, он сложил руки и закрыл глаза. Снова в него просочилось одиночество, как тепловатый бульон темноты. Всё кончено, сказал он себе.

*
Ледяной человек (Kōri otoko/ The Ice Man, 1991)

Воздух был горячий и липкий, наполненный странно унылым запахом — запах снега, налипшего на подошвы ботинок и медленно таявшего перед камином.

А вы видите мое будущее?
Нет, не будущее, ответил он безучастно, медленно качая головой. Меня не интересует будущее. Для меня не существует самого понятия «будущее». У льда будущего нет, только прошлое, запечатанное в нем. Как если бы было живым, всё в мире запечатано во льду, ясно и отчетливо. Лед может хранить всё — чистым, прозрачным. Это сущность льда, его предназначение.
Я рада, ответила я с улыбкой. Я чувствовала облегчение — не хотелось слышать о своем будущем.

Я была так одинока. Только ступи за пределы городка — и всё, что увидишь — лед. Ни деревьев, ни цветов, ни рек, ни прудов. Лёд и — насколько хватало глаз — мерзлая пустошь.

Не знаю, когда это началось, когда закончится, но не успела я оглянуться, — оказалась заключенной, одинокой и онемевшей, в бесконечной зиме этого ледяного мира.

*
Случайный попутчик (Gūzen no tabibito /Chance Traveller, 2005)

«Если тебе нужно выбрать между тем, что имеет форму, и тем, что не имеет, бери то, что без формы. Это моё правило. Каждый раз, наталкиваясь на кирпичную стену, я следую этому правилу, и оно всегда срабатывает».
Она обдумала его слова. «Но если бы мне пришлось это сделать сейчас, не знаю, смогла бы я отличить. Увидеть разницу между тем, что имеет форму и тем, что не имеет».

— Я не хотел ничего объяснять, — прервал он её. — Я хотел, чтобы меня понимали без необходимости облекать всё в слова. Особенно ты.
...Я был так напуган. В тот момент я не мог ничего никому объяснить. Мне казалось, я вот-вот соскользну с лица земли. Я просто хотел, чтобы ты меня поняла. И обняла. Без всякой логики и объяснений. Но никто никогда...

Он коснулся её правой мочки и легонько потер родинку. А потом, словно посылая бессловесный шепот в какое-то особое место, наклонился и поцеловал ее.

...возможно, случай — довольно заурядная вещь. Всевозможные совпадения происходят вокруг нас всё время, но большинство из них не привлекает нашего внимания, и мы просто их упускаем. Это как фейерверк в дневное время. Можно слышать слабый звук, но даже если поднять голову и взглянуть в небо, ничего не увидишь. А если всерьез надеешься, что что-то может свершиться, — оно может стать видимым, как послание, вынырнувшее на поверхность. И тогда мы можем четко различить, разгадать его значение. Видя это перед глазами, мы удивляемся и недоумеваем, кáк могут происходить такие странные вещи. Даже если ничего странного в происходящем и нет. Не могу не думать об этом.

*
Бухта Ханалей (Hanarei Bei / Hanalei Bay, 2005)

Акулы не любят человечью плоть. Обычно первый укус их разочаровывает, и они уплывают. Поэтому так много случаев, когда человек лишается ноги или руки, но остается в живых, если только не начинает паниковать.

«Кремируйте его, пожалуйста, — сказала она. — Я заберу прах с собой в Токио».
В конце концов, сын её мертв. Нет никакой возможности вернуть его к жизни. Какая разница, стал ли он прахом, костьми или трупом?
«Вот я плачу за кремацию моего сына картой Американ экспресс,» — подумала Сати. Это казалось нереальным, как и то, что её сына убила акула.

Она шла на пляж и наблюдала за несколькими сёрферами — всего их было пятеро, — катавшимися на волнах.
[...] Она всё сидела, безучастно наблюдая эту сцену на протяжении часа. Её разум не мог ни за что зацепиться. Тягостное прошлое попросту исчезло, а будущее лежало где-то в отдаленном мраке. Сейчас ни одно время не имело с ней связи. Она сидела в беспрерывно меняющемся настоящем, её глаза автоматически следили за повторяющейся сценой — волны, сёрферы. В какой-то момент её пронзило: Чтó мне нужно сейчас больше всего — время.

— Так вы одна из поколения этих бейби-бумеров?... [baby-boom — всплеск рождаемости — Е.К.]
— Я не «принадлежу» никакому поколению. Я — просто я. Не впутывайте меня в какие-либо группы, пожалуйста.
— Ну, точно! Вы и есть бейби-бумер! Сразу принимаете всё слишком всерьез. Точно как моя мама.
— И с вашей дражайшей мамой не путайте меня тоже.

Всё, что она твердо знала, — чтó бы она ни делала, она должна принять этот остров. Как посоветовал ей тот вежливый японо-американский офицер полиции: ей следует принять происходящее на этом острове таким, как оно есть. Как есть: справедливо или несправедливо, подходящее или негодное, неважно. Сати проснулась на следующее утро здоровой женщиной средних лет.

*
Где бы я это ни нашел (Doko de are sore ga mitsukarisō na basho de /Where I'm Likely to Find It, 2005)

Женщина потерла переносицу указательным пальцем. У неё был дивный, идеально ровный носик. Я подозревал, что недавно она сделала операцию. Я как-то встречался с девушкой, у которой была такая же привычка. Она прооперировала нос, и когда о чем-то задумывалась, потирала переносицу указательным пальцем. Словно хотела убедиться, что её новёхонький нос всё еще на месте.

«Иногда нам просто не нужны слова, — сказал старик, словно меня не расслышал. — Скорее, это мы нужны словам. Если бы нас не было, слова утратили бы свои функции. Вы так не считаете? Они бы стали словами непроизносимыми, а слова, которые не произносят, перестают быть словами».
«Точно, — сказал я. — Похоже на дзенский коан».

Я положил телефонную трубку. Некоторое время посидел, медленно вертя в руках новенькую ручку, уставившись на пустой блокнот, лежавший передо мной. Белый блокнот напомнил мне свежевыстиранную простынь, только что из прачечной. Простыня навела меня на мысль о пятнистой кошке, растянувшейся на ней в приятной дреме. Этот образ — дремлющая кошка на свежевыстиранной простыне — помог мне расслабиться.

*
Перекати-камень в форме почки (Hibi idō suru jinzō no katachi wo shita ishi /The Kidney-Shaped Stone That Moves Every Day, 2005)

Интонация твоих рассказов спокойная, но некоторые из них довольно энергичные, и всегда изящный стиль. Но главное — твои истории такие уравновешенные. Для меня это самое важное — в музыке, книгах, картинах. Когда я сталкиваюсь с произведением или выступлением, которому недостает этой сбалансированности, — то есть, когда сталкиваюсь со слабым, незавершенным творением, — меня просто тошнит. Как морская болезнь. Наверное, поэтому я никогда не хожу на концерты и редко читаю беллетристику.

У него было правило — никогда никому не говорить о произведении, над которым работаешь. Это может сглазить историю. Если он облечет это в слова, а слова вылетят из его рта, некое важное Нечто испарится подобно утренней росе. Тончайшие тени смысла сплющатся в плоскую декорацию. Тайны перестанут быть тайнами.

*
Обезьяна из Синагавы (Shinagawa saru /A Shinagawa Monkey, 2005)

Она никогда не говорила о своих проблемах мужу. Она знала, что он сразу скажет: это доказывает, что она с ним несчастлива. Он ко всему относился слишком логически. Ничего плохого он не хотел; просто был таким, вечно теоретизировал обо всех явлениях под солнцем.

— Конечно, есть множество людей более удачливых, чем я. Но это вовсе не значит, что я когда-либо испытывала к ним зависть. По-моему, жизнь у всех разная.
— И поскольку все разные, их трудно сравнивать?
— Полагаю, так.

Отрывки в переводе с английского, по изданию Blind Willow, Sleeping Woman

Перевод – Е. Кузьмина © http://elenakuzmina.blogspot.com/

В оформлении использованы фото с вебсайта.

No comments:

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...