Saturday, May 07, 2011

Хулио Кортасар, Кэрол Данлоп: Автонавты на космостраде (отрывки из книги)/ Julio Cortazar Carol Dunlop: Autonauts of the Cosmoroute (part 2)

Окончание; см. начало (часть 1)

11:34 пятница 4 июня

Проезжаем мимо площадки для отдыха, закрытой, но запруженной армией мужчин в желто-оранжевом, которые трудятся среди гор из гравия и песка. Когда мы проедем мимо в следующий раз, это будет прекрасная площадка, где приятно остановиться, но в данный момент она перестала существовать, подобно кинозвезде, когда приходит время для ежегодной подтяжки лица или впрыскивания силикона. Следующая остановка – с заправочной станцией – будет засчитана за две.

**
Бортовой журнал, суббота, 5 июня

17:00 57°С (на солнце), что не помешало нашим, бесстрашных участников экспедиции, исследованиям.

**
Каждая экспедиция подразумевает, что Марко Поло, Колумб или Шеклтон не совсем утратили связь с ребенком, живущим в душе каждого. У моего, например, горят глаза и взлохмачены волосы, ведь каждая площадка для отдыха раскрывает свой павлиний хвост (иногда перья эти слегка ощипаны, а порой роскошны и переливаются всеми цветами радуги), чтобы наполнить его удивлением, гусеницами, муравьями и грузовиками с очаровательными девизами, как, например, «Скорый суп» (Speedy Soup), который проследовал мимо нас, когда я дописывал это предложение.

(на фото:
Хулио, спасаясь от жары, превращает джинсы в шорты)

**
...если я в чем-то уверен, так это в том, что я не буду перечитывать некоторые книги моего детства, а также других периодов моей жизни...

**
...мы хотели поработать, а всем известно, что немного выпивки для вдохновения никогда не повредит.

...Я установила печатную машинку, но поняла, что забыла нужное в Фэфнере. По пути обратно меня захватил вид на противоположной стороне, пейзаж, который был сокрыт утренней дымкой, когда мы приехали. Поглощенная видом, я повернулась – и поняла, что такая красота везде. Я взмыла с площадки для отдыха, окрылённей персонажей Шагала; я стала той дальней горой, я пью синеву с тех деревьев, которые едва различаю отдельно стоящими, я легко поглощаю воду из того карьера, - и всегда на этой площадке для отдыха, и всегда недвижима, кружение продолжается до головокружения, того головокружения, что случается в редкие минуты жизни, с углом зрения в 360 градусов, одновременно истребляющим и созидающим.

...Я сижу на заднем сидении, соединенная с проигрывателем шнуром от наушников, словно инопланетное создание. Первые ноты [квартета Шуберта] начинаются, скорбные и мрачные, как однажды начинался мир, музыка-боль подобна пейзажу, который меня окружает, часть которого - я, скрипка и виолончель; мрачные такты прерываются, напоминая рану и нежданное резкое исцеление, и тогда начинается медленное, медленное и восхитительное слияние всего, гармония ищет выхода, собрав воедино окружающие горы и даже начавших прибывать туристов...
...с каждой нотой всё то, чего нет, но что, тем не менее, в моменты, подобные этому, становится всем сущим и конечностью мира, я здесь, огромная как эти горы, я эта глубокая каменоломня, я – то время, на протяжении которого длится кассета, и одновременно движение и покой, ставшие одним.

Россиньоль, парковочная территория с панорамным видом, поют ли твои птицы и теперь для тех, кто умеет услышать, эту прекрасную Шубертовскую тему, преобразившую площадку для отдыха в начало и конец мира?

**
Сколько раз под воздействием удивления мы упускали из виду собственно удивительное? Наверное, именно это произошло с нами сегодня на пути к стойке администратора в мотеле на площадке для отдыха, где кто-то, кого мы наверняка никогда не увидим, разводит великолепной формы и ослепительной окраски розы. Как описать цвет, разлитый на лепестках как самый натуральный на свете, в то же время текстура, плотность, густота, свет и тень, тепло не отрицают подобия царящей над всем прохлады? Тщетно объяснять, что самым изумительным был оттенок, определенный нами как промежуточный между красным и ярко-розовым, осторожно дозирующий хрупкие капельки оранжевого, который поразительно усиливает свечение; ведь даже если читатель, по счастливой случайности, сумел бы постичь умозрительное видение этого оттенка, всё равно не доставало бы необычайной массивности и прозрачности бархата, открыто демонстрирующего неповиновение, безмятежно произрастая здесь, в ста метрах от автотрассы, её шума, ритма и выхлопных газов. Нам оставалось лишь стоять, утоляя жажду, насыщаясь этим цветом, этой текстурой; пораженные открытием, что подобную эмоцию способен вызвать цветок, и чувствуя себя немного глупо не умея отреагировать иначе, как восклицанием «ох, до чего же красиво!».

**
Бортовой журнал, вторник, 8 июня

17:00 49°С на солнце.
...Впервые ночью понадобились беруши.

**
Письма от матери (часть 3)
«...И я увидела девушку из кемпингового фургончика, помнишь? С этими людьми я сталкивалась на автостраде уже три или четыре раза. Она моложе, чем мне показалось вначале, лет тридцать с небольшим, и вовсе не такая крохотная, какой выглядит рядом со своим мужем, но, несомненно, это была она. Потом я увидела их фургончик – уверена, это тот же – в лесочке за станцией обслуживания. Мне интересно, особенно теперь, когда я увидела её фотографирующей, – не стоит ли мне сообщить властям? Как думаешь, они не планируют ограбление?»

**
Собаки на шоссе никогда не испытывают ни малейшего голода; просить еду – это просто благовидный предлог для завязывания дружеских отношений и возможности ненадолго забыть об ожидающей их тюрьме, из которой они пытаются сбежать, невзирая на призывный свист, - своего рода знак, посредством коего буржуа декларируют свои права владения собаками, а иногда и женами.

**
Отправляясь в экспедицию, мы с присущими нам сомнениями и малодушием, старались избегать грузовиков – и на трассе, и на парковочных площадках. Но, разумеется, грузовики есть всегда, и бывают они гигантскими.

Почему некоторые крытые непромокающим брезентом траки, которые видом своим напоминают пригородные дома, ничем особенно не выделяясь среди других окружающих траков, создают впечатление прокравшихся сюда тайком, будто населены они существами, непохожими на тех, что обитают в других таких же домах? Почему, скажем смело, они нас так пугают?

Кэрол склонна предполагать постыдные грузы, которые ни одна грузовая компания не решится рекламировать на бортах автомобилей. Она рискует предположить, что некоторые траки перевозят кукурузные хлопья, тапиоку, крем для удаления волос или безымянные макароны, - то есть предметы, которые вы не станете называть публично, не покраснев. Я согласен с ней в том, что никто не станет гордиться, заявляя, что транспортирует груз английских булавок или слюнявчиков.

Но у меня другая гипотеза: один из таких траков наверняка делает доставку страдающих ожирением голландцев, предназначенных для диетических экспериментов в миланском институте, или наоборот; как можно выпустить прогуляться толпу из 80 толстяков на парковочной площадке? Также я подумываю о партии груза в виде резиновых перчаток, которые всегда вызывают тревожные мысли... Но самая экстремальная гипотеза, с которой мы оба согласны, в том, что эти траки пусты, и принадлежат они шотландскому чудаку, который развлекается тем, что направляет их туда и сюда, и получает еженедельные отчеты с изображением физиономий таможенных офицеров, заснятых в момент, когда они эти траки открывают. Очевидно, что подобное времяпрепровождение стоит миллионы, но поскольку мы имеем дело с шотландцем, в этом-то и заключается наивысшая эксцентричность.

**
(на фото:
Осита запечатлевает гостиничные блага цивилизации)

А потом мы уснули, Осита, и уже было позднее утро, а ты всё спала, и только мне довелось наблюдать окончание ночи на площадке для отдыха, и низкое солнце, превратившее тент-хохолок Фэфнера в оранжевый купол, соскользнувшее по боковым занавескам, чтобы прийти в нашу постель, начать играть с твоими волосами, с грудями, с твоими ресницами, кажущимися гуще, всегда кажущимися гораздо гуще, когда ты спишь.

А еще я играл в эту последнюю игру – перед апельсинами, кофе и свежей водой; игру, пришедшую из детства и состоящую в том, чтобы накрыться простынями, исчезая в водах плотного воздуха, а потом, лежа на спине, согнуть колени, образовав палатку, а внутри неё создать королевство и играть в нём, думая, что весь мир – только здесь, что за пределами палатки нет ничего, что королевство - просто королевство, и что в нём всё прекрасно и ничего больше не нужно. Ты спишь, повернувшись ко мне спиной, дав мне свою спину, как говорят по-испански, но здесь и теперь это гораздо больше, чем просто оборот речи, потому что твоя спина вымыта в аквариуме света, рожденного солнцем, которое просачивается сквозь простыню, ставшую полупрозрачным сводом, простынь с тонкими зелеными, желтыми и красными полосками, тающими в сияющей пыли, золото плывёт в воздухе там, где твоё тело самым темно-золотым, бронзовым и ртутным прочерчивает зоны синих теней, пруды и равнины.

Никогда не хотел я тебя сильнее, никогда еще свет не дрожал так на твоей коже. Ты была Лилит, ты была Киприс, из ночи на парковочной площадке для отдыха ты возродилась к солнцу, словно шелест и ропот, растущие снаружи, моторы заводятся один за другим, шум автострады усиливается с наплывом, насылаемым каждой стоянкой после сна. Я смотрю на тебя бесконечно, зная, что, как всегда, ты проснешься потерянной и вздрагивающей, что ничего не поймешь, даже моей потайной палатки или того, как я смотрю на тебя, и что оба мы начнем день обычно – улыбаясь друг другу и «апельсиновый сок!»; глядя друг на друга и «кофе, кофе, галлоны кофе!»

**
Из письма матери (часть 5)
«...не знаю, что было бы, если бы меня поймали, но я подошла и заглянула в фургон. Не знаю, что думать об увиденной куче, путанице вещей: в сетке подвешены апельсины, на виду бутылка виски, компас, термометр, печатные машинки (да, две, очень небольшие, они установили их между водительским и пассажирским сиденьями); видела я маленький холодильник, пару биноклей, всевозможные карточки и записные книжки, а также большой радиоприёмник и кассетный проигрыватель, похожий на тот, о котором ты мечтал два-три года назад. А на одном из окон даже висело нижнее белье».

**
Пока ты читаешь эти страницы,
хотя бы раз не возникла ли мысль,
о, наш сообщник,
терпеливый читатель:
а может, мы прятались где-то в номере гостиницы
начиная с 23 мая?

**
(на фото:
мотель, Осита играет с эль Лобо и зеркалом)

Прерывающимся голосом ты всё повторяешь мне: «Ты такая юная...»
Ты не ошибся, но – какая завеса мешает тебе разглядеть все те годы, что я несу с собой, возраст, гораздо больший, чем...
«Не говори мне о времени!»

Но мы говорим, мы оба давно не дети, - мы во времени, как в этом путешествии: внутри него. Разве не видишь, что нет уже четырех, трех или двух раз?
Я так часто погружалась в черную бездну, что теперь умею передвигаться во тьме. И отсекая тысячу раз, десять тысяч раз подряд головы гидры, не обманываю себя, будто когда-нибудь сумею помешать им вырастать – и всегда продолжается зловещий рост.

На мгновение, великий морской волк, мы плывем за рядом ряд по спокойной, чистой воде, взбалтываемой только видением берегов, где ужасы, пытки и войны шуршат и лежат в ожидании. Но наши волны формируют только всеохватную неровность, которая дышит в ритм с нашим безумием. Свет и тьма страсти будут толкать нас к концу, всегда к концу – и дальше. Туда, где я обнимаю тебя так, словно наша кожа растворится от прикосновения тела к телу, делая нас единым невидимым существом.

Твой голос ясен, но когда возникает эта завеса печали, когда это путешествие едва началось, и ты снова сомневался в возможности довести его до конца, как могу я молчать, и как могу говорить? В своё время печаль, любовь моя, в своё пока еще отдаленное и сомнительное время. Какой бы всеобъемлющей не была темнота, не существует такой тьмы, которая заставила бы меня отступить.
Ты, и по-прежнему ты.

Плавая в безмерных темных водах, научаешься держаться на поверхности во тьме. Бакен в самой кромешной ночи. Унизительная старость, кошмары сиделок и больниц уже исключены; остальное не сейчас, и нет больше возможного одиночества. Разве ты до сих пор не понял, каким подарком судьбы стало то, что ты не умер год назад? Обрыв. Отъезд. И неизведанное, что распростерлось на много лет вперед, если захочешь исследовать его своими детскими глазами.

Сладкое смешение, когда земля дрожит под солнцем, и ты вибрируешь на, в, вокруг моего тела.

Мы не покинем автостраду - ни в Марселе, любовь моя, ни где бы то ни было еще. Возврата нет, только вверх по спирали.

**
Площадки для отдыха однообразны? Нам они каждый раз кажутся всё более необычными и различающимися, мы переживаем, чувствуем их как микрокосмы, в которых ежедневно наша крохотная красная капсула приземляется, словно на неоткрытой маленькой планете. Например, La Coucourde, небольшая деревенька, стоящая особняком. Примечательна она еще и тем, что оказалась территорией жаворонков, - первой встреченной нами на пути из Парижа.

То есть, предположительно это жаворонки – птицы не сильная наша сторона. Ла Осита воздерживается от суждений, но я убежден, скорее из любезности, чем по каким-либо еще причинам. Свою роль также играет поэзия, в еще большей степени, как обнаружите далее, – музыка, а вместе с ней воспоминания из детства. Конечно, в моём детстве аргентинских пригородов не было жаворонков, но кто-то в семье говорил, что они поют только когда летают, в противоположность почти всем другим птицам, и эта особенность придала им особый авторитет в моем воображении...

(на фото:
эль Лобо пытается спрятаться в тени, даруемой Фэфнером)

**
Как известно нашему дорогому читателю, мы проводим очень мало времени на автотрассе, но на парковочных площадках видим и слышим траки, которые прибыли, подобно нам, отдохнуть и переночевать. Мы уже говорили о странных, пленительных и эфемерных городах, которые возникают по ночам на площадках для отдыха, где десять или двадцать тяжелых грузовиков, не говоря о машинах с прицепами или фургончиках вроде Фэфнера, смешивают номерные знаки, языки, запахи и звуки из множества разных стран. Замкнутые в капсулу Фэфнера с его натяжной парусиновой крышей, принимающей движущиеся лучи подобно бесконечной игре волшебного фонаря, в то время как механические шумы звучат наиболее внятными поверх непрерывного гула автострады, - какие раздражители, никогда ранее не концентрировавшиеся вокруг нас, дают волю этому многообразию действия в театре снов? И почему это побуждение, невиданное в нашей обычной жизни, так резко очерчивает силуэты наших снов, почему делает их острее, чётче, вместо того, чтобы размывать?

**
Кэрол и я легли спать в надежде присоединиться к одной из экспедиций, по причинам относящимся скорее к магии, чем к науке, и эта аура всё еще реет вокруг нас этим утром уже на новой стоянке, где мы раскинули Цветистых Ужастиков в скудной тени небольшого деревца-мутанта. В какой-то миг я обнаружил луну посреди ярко-голубого 11-часово-утреннего неба. Я нежно и сочувствующе следил за этой робкой растущей четвертинкой, которая всегда трогает меня, когда я вижу её ярким светлым днем, потому что луна всегда кажется меньше и крайне беззащитной...

**
Подобно тому, что литературу невозможно объяснить простым умением выстраивать в нужном порядке слова, - поскольку по крайней мере в обществах, называемых развитыми, всё взрослое население пользуется «техниками» письменного языка, - привлекательность и магию фотографии нельзя объяснить техническими ноу-хау. И осознав это, понимаешь: разве не заняты фотограф и писатель в едином процессе, лишь используя разные инструменты?

**
Бортовой журнал, воскресенье, 20 июня
16:00 52 °С

**
Спящая Осита

(на фото:
Осита отдыхает в тени, пока эль Лобо готовит еду;
эль Лобо и ромашка Цветистого Ужастика в его руке)

Полагаю, что стóящий исследователь встает на рассвете, чтобы провести разнообразные научные наблюдения относительно начала определенного дня. Возможно, именно поэтому я тоже почти всегда просыпаюсь очень рано, но вместо того, чтобы встать и обратиться к помощи разнообразных инструментов, которыми оборудован Фэфнер, я с удовольствием остаюсь дома и посвящаю себя изучению объекта, на который Веспуччи, Кук и капитан Кусто никогда не покушались, другими словами: исследую Оситину манеру спать.

Эта манера сна, скорее всего, присуща Медвежатам, но проверить это мне невозможно, посему воздержусь от опрометчивых обобщений. В случае Оситы сон делится на две основные стадии, первая из которых ничем не примечательна: Осита выбирает наиболее удобную, самую уютную позу, укрываясь в зависимости от требований окружающей температуры, и бóльшую часть ночи спит очень легко и естественно, почти никогда на спине, почти всегда лицом вниз, с периодами сна на боку, которые никогда не бывают продолжительными, но ведут к новым позам, всегда без малейшего усилия, после тихих движений, дающих представление о глубине и уютном покое её сна.

Когда наступает рассвет, иными словами, когда я почти окончательно посыпаюсь, то есть предыдущие наблюдения проделывались без надлежащего научного рвения, я очень скоро замечаю, что Осита перешла ко второй стадии сонного состояния. Именно здесь можно задаться вопросом, является ли такая манера исключительно её собственной, или распространяется на весь вид, поскольку выглядит она довольно необычным, даже исключительным поведением, состоящим из непрерывных попыток спящей Оситы превратить самоё себя в пакет, посылку или свёрток с использованием серии движений, жестов, рывков, толчков и запутываний, что постепенно завёртывает её в простыни, превращая в большой белый, розовый, или сине-желтый кокон, в зависимости от ситуации, - пока четверть часа спустя после начала этой рассветной метаморфозы которую я всегда созерцаю в изумлении, Осита исчезает в спиральной путанице простыней, которые, кстати, постепенно пропадают с моей половины кровати, потому что невозможно представить силу, которую Осита прилагает, подтягивая простыни к себе, покуда умудряется окончательно и полностью завернуться в них, и наконец замереть после последней серии эволюционного развития, - завершение куколки насекомого и явное счастье её обитателя.

Облокотившись на локоть на голом матрасе – всё, что у меня осталось, - я нежно смотрю на Оситу и размышляю, какая глубинная потребность вернуться во чрево, в лоно, к истокам заставляет её ежерассветно совершать все эти усилия. Я отлично знаю (потому что сначала не знал и пугался), что это никоим образом не отречение от меня, потому что стоит мне лёгким прикосновением пальцев тронуть теплый свёрток, чтобы из его глубин исторглось тихое рычание удовольствия.

Как видите, это полная тайна, потому что Осита рада чувствовать меня рядом с собой, и в то же время находит убежище в уединении, куда я могу попасть лишь разрушив его бесценную тьму, его сокровенную температуру, и что-то в ней это знает и защищает от вмешательства дневного света до тех пор, пока она просыпается.

Однажды – и больше уже никогда, – я пытался как можно осторожнее развернуть её кокон, поскольку боялся, что она может задохнуться в спутанных простынях и мятых подушках, и тогда узнал, чтó значит пытаться разлучить её с узлами, связками и прочими совсем не болтающимися концами простыней, зажатых между её пальцами. Так что теперь я просто смотрю, как она спит в своей эфемерной и несомненно атавистичной спячке, и жду пока она проснется сама, потихоньку начнет освобождаться, высунет руку, прядь волос, кусочек ноги или задика, и вот она смотрит на меня как ни в чем не бывало, словно простыни не создавали вокруг неё огромной воронки, из обломков которой хризалида вынимает мой новый день, мою причину прожить новый день.

**
Отрывки из Карманного путеводителя по эль Лобосам

- Они полиглоты и любят музыку.

- Обычно не слишком придирчивый, когда речь заходит о диете, белый волк питает особое и безграничное отвращение к огурцам.

- Если его пощекотать, он от души расхохочется. Относительно других ласк, см. Карманный путеводитель по Оситам, глава «эль Лобосы»*.
* Это руководство должно было быть написано, но наш читатель простит эль Лобо за то, что он сбережет его только для себя.

- Независимо от даты рождения, он обладает воображением, детской живостью и своенравием, хорошо заметными на дне его пристального взгляда.

(на фото:
эль Лобо в шляпе ведьмы)

- Вопреки бытующему мнению, кожа эль Лобо шелковистей, чем у новорожденного – как дополнительное преимущество, лишенная запаха молока.

- В отличие от большинства животных этого вида, белый волк имеет брешь в иммунологической защите, сквозь которую попадает мир. Примите на себя часть веса этого бремени, иначе брешь грозит превратиться в злокачественную болячку. (Если трещина подобного вида существует в его душе, не беспокойтесь, это не умножит его волнения – наоборот).

- Его часто можно увидеть в компании дракона.

- Эль Лобо присуща научно доказанная склонность танцевать в лесу, особенно при свете звезд.

- По мере необходимости нежно высмеивайте его мачизм, и постепенно он его утратит.

**
Вместо погружения в невроз, постигщий уже столь многих моих друзей, я нашел себе дракона, воспользовавшись преимуществом совершенно нежданного чека от какого-то глупого редактора, я нашел красного дракона, нарёк его Фэфнером, как и должен называться настоящий и красный дракон, и, едва разобравшись в премудростях его вождения, купил несколько банок еды, бутылок вина, пакетов бумажных салфеток, заполнил канистру водой, чтобы по утрам умывать лицо и уехал в Австрию, пересекая всю Францию и Германию, устраиваясь в Фэфнере на ночлег, готовя в Фэфнере еду...

**
Бортовой журнал, вторник, 22 июня
8:40 45 °С

**
Как же быстро пролетела поездка!

(на фото: 
Кэрол и одна из помощниц экспедиции)
 
Мы знали, разумеется: конец великих экспедиций или героических исследований или праздник героизма обычно считается апофеозом, от чествования лавровыми венками в древности до награждении олимпийскими медалями в наши дни. Но конец нашего путешествия был – больше по логике, чем по общепринятости, - противоположен апофеозу настолько, что я пишу эти заключительные строки много месяцев спустя, и пишу их безо всякого желания писать, а только потому, что обязан не бросить нашего снисходительного и настойчивого читателя, который путешествовал с нами по всем этим страницам.

Печаль: вот что было. Печаль, которая началась за два дня до прибытия, когда на парковке в Sénas мы взглянули друг другу в глаза и впервые окончательно осознали, что на следующий день начинается финальная стадия поездки. Как я могу забыть слова Оситы: «Ох, Хулио, как же быстро пролетела поездка...» Как могу забыть, что в момент, когда мы увидели дорожный знак об окончании автотрассы, нас до такой степени затопило тоской, что мы лишь боролись со стойким молчанием, сопровождавшим нас, пока мы не достигли шума Марселя и не ступили на землю, больше не относящуюся к трассе Париж-Марсель. Триумф затуманили слезы, которые мы осушили в кафе, выпив первый в Марселе pastis...

**
«Мама, а когда на автостраду выезжает последняя машина?»
(Стефани, три года)

И теперь я задаюсь вопросом: не была ли это наша машина, Осита?

**
Это была игра для маленького Медвежонка и Волка, и игра эта длилась 33 удивительных дня.
Мы обрели себя, и это был наш Грааль на земле.

*
Постскриптум, декабрь 1982 года

Читатель, возможно, ты уже знаешь: Хулио, эль Лобо, заканчивает и приводит эту книгу в порядок один. Книгу, которую проживали и писали Осита и он так, как пианист играет сонату, руки соединены в общем поиске ритма и мелодии.

Как только экспедиция завершилась, мы вернулись к нашей активистской жизни, и снова отправились в Никарагуа, где было и есть так много дел. Кэрол возобновила там свою фотоработу, а я писал статьи, чтобы на всевозможных уровнях рассказать правду и показать благородство борьбы этого народа, неустанно прокладывающего путь к свободе и гордому достоинству. Здесь мы тоже обрели счастье, больше не одинокие на площадках для отдыха автотрассы Париж - Марсель, но в ежедневных встречах с женщинами, мужчинами и детьми, которые, как и мы, смотрели в будущее.

Там Осита начала слабеть, добыча недуга, который мы считали отступившим, поскольку её воля к жизни была сильнее всех прогнозов, и я разделял и поддерживал её храбрость, как всегда разделял её свет, её улыбку, её любовь к морю и солнцу, и её надежду на прекрасное, лучшее будущее. Мы вернулись в Париж, переполненные замыслами: вместе закончить книгу, пожертвовать гонорар народу Никарагуа, жить, жить еще насыщеннее и ярче. Потом были два месяца, наполненные любовью и поддержкой друзей, два месяца, когда мы окружали ла Оситу нежностью, а она дарила нам храбрость, которую постепенно теряли мы. Я наблюдал, как она отбывает в своё одинокое путешествие, где я больше не мог сопровождать её, и 2 ноября она скользнула сквозь мои пальцы тонкой струйкой воды, не принимая, не соглашаясь с тем, что последнее слово осталось за демонами, она, которая бросала им вызов и боролась на этих страницах.

Я в долгу перед ней, также как обязан ей всем лучшим на закате моей жизни, я должен закончить эту книгу. Я отлично знаю, Осита, что ты сделала бы то же самое, если бы мне выпало предшествовать тебе в этом уходе, и твоя рука пишет вместе с моей эти заключительные слова, в которых боль не сильнее, никогда не будет сильнее, чем жизнь, какой научила меня жить ты, — что, возможно, мы смогли отразить в этих приключениях, которые здесь подходят к концу, — но продолжаются снова и снова в нашем драконе, навечно продолжаются на нашей скоростной автостраде.


На обложке книги:

«Божества вызывают уважение, восторг, любовь, и, конечно, сильную зависть. Кортасар среди тех писателей, которые пробуждают все эти чувства. Но помимо и прежде всего он вызывает гораздо более редкое чувство: преданность. Он был аргентинцем, который, кажется, без усилий со своей стороны, заставил весь мир полюбить его».
Габриэль Гарсиа Маркес

«Последняя книга Кортасара неожиданно стала его самой счастливой и самой игривой, как лингвистически, так и в отношении превратностей судьбы... Каждая страница доказывает, что конца нет, потому что конец – это движение дальше, наперекор, вопреки любым границам. Двадцать лет спустя Энн Маклин (Anne McLean) воссоздает радость и дерзкую свободу оригинального повествования этих автонавтов. Мне кажется, что Кортасар и Данлоп до сих пор там, на своей автостраде, живые, счастливые навсегда внутри неподвижного времени».
Томас Элой Мартинес (Tomás Eloy Martínez)

«Любой, кто не читал Кортасара, обречен. Не читать его - это серьезная невидимая болезнь, которая в своё время возымеет ужасные последствия. Вроде человека, никогда не пробовавшего персиков. Потихоньку станет он грустнее и грустнее... и постепенно утратит все волосы».
Пабло Неруда

Перевод по изданию – Е. Кузьмина © http://elenakuzmina.blogspot.com/

4 comments:

Maxim said...

Спасибо большое! А есть еще что-нибудь не переведенное нашими издательствами из Кортасара?

Elena Kuzmina said...

Пожалуйста! В моих переводах - нет; в принципе, уверена, есть.

renalila said...

Спасибо!

Elena Kuzmina said...

Пожалуйста:)

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...