Wednesday, February 24, 2010

Отрывки из романа Пола Боулза «Под покровом небес» /The Sheltering Sky by Paul Bowles, quotes

Перевод – Е. Кузьмина ©  http://elenakuzmina.blogspot.com/
перевод с английского по изданию

Он не считал себя туристом; он был путешественником. Одно из отличий, как он объяснял, состояло в том, что в конце нескольких недель или месяцев турист обычно спешит домой, тогда как путешественник, не принадлежа ни одному из посещаемых им мест, движется неспешно, годами, из одной части света в другую.
[…]
Другое важное отличие между туристом и путешественником, говорил он, было в том, что первый принимает свою цивилизацию без вопросов, тогда как путешественник сравнивает её с другими, отвергая то, что приходится ему не по вкусу.

***
Порт сказал: «Мне вчера приснился странный сон. Я всё пытался вспомнить его – и в эту минуту вспомнил. […]
Был день, я был в поезде, набирающем скорость. Я думал: мы врежемся в огромную кровать с горами простыней. И еще я думал, что если бы только захотел, смог бы прожить жизнь снова – начать всё сначала, достичь настоящего времени, проживая точно такую же жизнь, до мельчайшей подробности.
[…] Но я сказал себе: Нет! Нет! Я не в силах вынести даже мысль о том, чтобы пережить все чудовищные страхи и боль снова, в мельчайших деталях. А потом вдруг безо всякой причины я посмотрел в окно на деревья и услышал собственный голос: Да! Потому что я знал, что хотел бы пройти через всё это опять, ради того только, чтобы еще раз почувствовать запах весны так, как я его чувствовал, когда был ребенком. Но тут я понял, что слишком поздно, потому что говоря «Нет» я потянулся и выломал себе зубы, словно они были из гипса. Поезд остановился, а я держал свои зубы в руке и начал рыдать. Знаете эти жуткие рыдания во сне, которые сотрясают тебя, как землетрясение?»

***
«Насколько они дружелюбны? Лица их - маски. Они выглядят тысячелетними. Вся их крохотная энергия – слепой сгусток общего желания жить, поскольку никто из них не ест достаточно, чтобы иметь свои личные стремления и силу. Но что думают они обо мне? Наверное, ничего. Помог бы мне кто-то из них, случись со мной несчастье? Или я бы пролежал тут на улице, пока меня не нашла бы полиция? Какие мотивы могли бы заставить их мне помочь? У них больше не осталось религии. Мусульмане они или христиане? Они не знают. Они знают только деньги, а когда получают их, единственное желание – поесть. Но что в этом плохого? Почему я так о них думаю? Вина за то, что я, сытый и здоровый, среди них? Но страдания делятся между людьми поровну; у каждого одинаковое количество испытаний...» Волнуясь, он чувствовал, что последняя мысль ложна, но в тот момент эта уверенность была необходима: не всегда легко выносить взгляды голодных людей.
[…]
По мере своего продвижения, он вдруг обнаружил собственную нервозность, осознав, что указательным пальцем правой руки описывает бесконечные быстрые восьмерки. Он вздохнул и заставил себя прекратить.

***
«Жили три девушки, их звали Аутка, Мимуна и Айша. Они мечтали выпить чаю в Сахаре. [...] А потом, - Смаил сделал паузу и посмотрел на Порта, - много дней спустя мимо проходил другой караван, и один человек заметил что-то на вершине самого высокого бархана. Когда пошли посмотреть, то нашли там Аутку, Мимуну и Аичу: они по-прежнему лежали так же, как легли когда-то вздремнуть. А все три их стакана, - он поднял свой маленький чайный стакан, - были полны песка. Вот так они и выпили свой чай в Сахаре».
Наступило долгое молчание. Очевидно, это и был конец истории.

***
Была сумеречная пора, когда светлые предметы кажутся неестественно яркими, а остальные – успокоительно темными.

***
Вдоль дороги иногда появлялись высокие заросли мертвого чертополоха, покрытые белой пылью, и из них раздавались призывы цикад, пронзительные непрекращающиеся крики, словно то был голос самого зноя.

***
[Кит] «Я могу расслабиться. Но эта неуверенность. Никогда ничего не знаешь – поэтому постоянно ждешь».

***
«Человечество? – закричал Порт. – Что это? Кто составляет это человечество? Я скажу тебе. Человечество – это все, кроме тебя самого. Так кому оно может быть интересно? [...] Ты никогда не будешь человечеством; ты - всего лишь несчастный изолированный сам».

***
По мере приближения, они уже могли видеть бесконечную плоскую пустыню, здесь и там нарушаемую острыми гребнями камней, которые вырастали над поверхностью словно спинные плавники множества чудовищных рыб, плывущих в одном направлении.

***
[Порт] «Когда я наблюдаю конец дня – любого дня, – то всегда чувствую, что это конец целой эпохи. А осень! Она вообще может быть концом всего. Поэтому я ненавижу холодные страны и люблю теплые, где не бывает зимы, и где с приходом ночи чувствуешь возрождение жизни, а не её прекращение. Ты разве не чувствуешь?»
«Да, - сказала Кит. – Но я не уверена, что предпочитаю теплые страны. Не знаю. Я чувствую, что неправильно пытаться сбежать от ночи и зимы, и что если ты это делаешь, тебе придется как-то расплачиваться».

***
Ей стало грустно от мысли, что хотя они так часто реагировали одинаково, чувствовали одинаково, они никогда не придут к одинаковым выводам, потому что цели их жизней были почти диаметрально противоположными.
...
Казалось, он всегда по новой надеялся, что она тоже будет поражена одиночеством и схожестью бесконечных вещей.

***
«Знаешь, небо здесь очень странное. У меня часто такое ощущение, когда я смотрю на него, что там - нечто твёрдое, защищающее нас от того, что за ним».
Кит немного поежилась, переспрашивая: «От того, что за ним?»
«Да».
«Но что там - за ним?» Её голос был очень тихим.
«Думаю, ничего. Только тьма. Абсолютная ночь».

***
Странным образом пыль кажется не такой густой, если её не видишь.

Мельчайший порошок скапливался на любой поверхности, хоть отдаленно напоминающей горизонтальную, включая морщины, веки, ушные раковины, и порой даже скрытые места вроде пупка.

***
Ночь медленно текла мимо; но для Порта наблюдать за дорогой было чем-то гипнотическим, а не монотонным. […] Мысль о том, что в каждый последующий момент он оказывается всё дальше в Сахаре, чем в предыдущий, что он оставляет позади всё знакомое, - эта неотступная мысль держала его в состоянии приятного возбуждения.

***
... голодный кот с крошечной головой и огромными ушами осторожно пересек двор.

***
Какая чепуха! Полиция! Никогда не угрожайте местным жителям местными властями.

***
- Не говорят, что кайма поверхностна, только потому, что она имеет лишь два измерения.
- Говорят, если привыкли, что беседа - нечто большее, чем просто элемент декора. Я лично не считаю беседу каймой.
- Чепуха! Просто у них другой способ существования, совершенно иная философия.

***
Никто никогда не уделяет время смакованию подробностей, наслаждению деталями. Говорят: в другой раз, но в душе всегда знают, что каждый день – неповторим и конечен, и что никогда не будет другого раза.

***
Он не хотел видеть яркое небо над головой, слишком голубое, чтобы быть настоящим.

***
- Когда мне еще не было двадцати, я думала, что жизнь постоянно набирает обороты. Что она будет становиться всё богаче и глубже с каждым годом. Ты больше узнаёшь, становишься мудрее, лучше разбираешься в вещах, познаёшь истину...
Порт внезапно рассмеялся. «И теперь ты знаешь, что всё не так, да? Это больше похоже на курение сигарет. Первые несколько затяжек необыкновенно вкусны, и ты даже представить не можешь, что к подобному можно привыкнуть. Потом ты начинаешь воспринимать всё как должное. И вдруг понимаешь, что сигарета выкурена до конца. И вот тут ты сознаёшь её горечь.
- Но я всегда ощущаю неприятный вкус и приближение конца.
- Тогда тебе следует бросить курить.
- Какой же ты негодяй!
- Вовсе я не негодяй. Это просто логика, так? Я допускаю, что жизнь – это привычка, как курение. Ты всё повторяешь, что собираешься бросить, но продолжаешь курить. […]
[Кит] - Но ты ведь всё время жалуешься.
- О, не на жизнь; только на людей.
- Одно без другого не бывает.
- Конечно, бывает. Нужно только небольшое усилие. Усилие, усилие! Почему его никто не делает? Я представляю совершенно иной мир. Стоит лишь сместить некоторые акценты.

***
Снаружи в пыли был африканский беспорядок, но впервые без каких-либо видимых признаков европейского влияния, так что вид обрел чистоту, которой не доставало в других городах, неожиданное ощущение полноты, завершенности, которая рассеяла чувство хаоса.

***
Сколько раз друзья, завидуя жизни, которую он вел, говорили ему: «Твоя жизнь так проста». «Твоя жизнь всегда движется по прямой». Каждый раз он слышал в этих словах скрытый упрёк: нетрудно проложить прямой путь на безлесной равнине. Он чувствовал, что на самом деле они хотели сказать: «Ты выбрал простейшую территорию». Но если они сами избрали поместить препятствия на своем пути – а именно это они сделали, обременяя себя всевозможными ненужными обязательствами, – то они не имели причин протестовать против его выбора простой жизни. Так что он отвечал с некоторым раздражением: «Каждый ведет такую жизнь, какую он хочет. Так?» - словно больше ему нечего было сказать.

[…] Иммиграционные власти по их прибытии оказались недовольны, что в документах Порт оставил незаполненной графу «профессия», также как было в его паспорте. Они сказали: «Несомненно, мсье чем-то занимается». И Кит, видя что он собирается спорить, быстро проговорила: «Да, мсье писатель. Малоизвестный». Они засмеялись, заполнили графу словом écrivain, и высказали надежду что в Сахаре он найдет вдохновение. Некоторое время он был разъярен их упорством навесить на него ярлык, état-civil. Потом на протяжении нескольких часов мысль о том, чтобы действительно написать книгу, его развлекала. Он не упомянул о своем намерении Кит – она бы убила его своим энтузиазмом.

...но потом, когда они устроились в гостинице, писать было не о чем – он не мог выстроить для себя связь между абсурдной тривиальностью, которая наполняла день, и таким серьезным занятием, как записывание слов на бумагу.

Пока он жил свою жизнь, он не мог писать о ней. ... И даже если бы ему удалось хорошо написать, сколько людей узнали бы об этом? Правильно было продвигаться вглубь пустыни, не оставляя следов.

Внезапно он ощутил внутри себя приступ лихорадки, отдельное существо. У него возник образ бейсболиста, приготовившегося к подаче. А сам он был мячом. Он кружился и кружился, потом на время зависал в пространстве, растворяясь в полете.

***
За всеми местными нужно приглядывать. Всегда. Они просто забывают [работать].

***
Знаменитое молчание Сахары. Ей было интересно, будет ли с течением времени каждый её вдох таким громким как сейчас, и привыкнет ли она к смешному звуку, который производила её слюна, когда она её сглатывала, и будет ли она сглатывать её настолько часто, как сейчас, когда так чётко это осознает.

***
[Больной Порт] Тебе не надо говорить со мной как с ребенком. Я всё тот же...

***
Он склонился над ней, и ей показалось, что его темные глаза светятся сочувствием. Даже такое слабое впечатление, едва уловимое, недостоверное, впервые заставило её понять, насколько жестоко недоставало этого чувства в местном человеческом пейзаже и как остро не хватало ей, хотя она этого и не осознавала.

***
Я очень болен. Мне очень плохо. Нет причин бояться, но я боюсь. Иногда меня здесь нет, и мне это не нравится. Потому что в это время я где-то далеко и совсем один. Никто никогда не сможет туда попасть. Это слишком далеко. И я там совсем один.

***
Оставаться позади. Переполниться, укорениться в том, что останется здесь. Многоножка может, даже разрезанная на кусочки. Каждая часть может передвигаться сама по себе. Более того - каждая нога изгибается, лежа отдельно на полу.
В каждом ухе звучал визжащий крик, и разница в высоте тона была так узка, что вибрация была, как когда он проводил ногтем по краю нового десятицентовика.
[...]
Тонкая грань между двумя высокими криками становилась всё уже, она стали почти одним. Теперь разница была краем бритвы, зажатой между подушечками каждого из пальцев. Пальцы должны были быть нарезаны продольно.
[...]
Дотянись, проткни тонкую ткань небесного покрова, отдохни.

***
Сейчас она не помнила ни одного из множества их разговоров об идее смерти, потому что, наверное, никакая идея смерти не имеет ничего общего с присутствием смерти. Она не помнила, каким образом они согласились, что человек может быть чем угодно, только не мертвым, что два эти слова создают антиномию.

***
И Порт сказал: «Смерть всегда рядом, но то, что ты не знаешь, когда она придет, словно бы лишает жизнь конечности. Именно это ужасающую точность мы так ненавидим. Но поскольку мы не знаем, то привыкли воспринимать жизнь как бездонный, неисчерпаемый колодец. А ведь всё происходит только определенное, и очень ограниченное, количество раз. Сколько еще раз ты вспомнишь какой-то один день из своего детства, день, ставший настолько неотъемлемой частью твоей жизни, что ты не можешь и вообразить её без него? Возможно, еще раза четыре или пять. Может даже меньше. Сколько еще раз ты сможешь наблюдать полнолуние? Может, раз двадцать. И тем не менее всё кажется бесконечным».

***
После смерти Порта и исчезновения Кит он [Таннер] ненавидел пустыню: непонятным образом он чувствовал, что это она отняла его друзей. Это существо слишком могучее, чтобы удержаться от персонификации. Пустыня – даже само её молчание было сродни не выраженному словами допущению о затаившемся полусознательном присутствии.

***
Но бывали другие дни, когда он был менее нервозен. Он сидел и смотрел, как спокойные старики медленно шли по рынку, и говорил себе, что если бы к моменту достижения их возраста ему удалось овладеть таким же достоинством, то он бы счел, что прожил хорошую жизнь. Потому что их облик и манера естественным образом сопутствовали внутреннему благополучию и удовлетворенности.

***
Было хорошо просто лежать, существовать и не задавать вопросов.

***
Пустынный пейзаж всегда наиболее красив в полусвете утренней зари или сумерек. Чувство расстояния отсутствует: соседний горный хребет может быть далекой горной цепью, каждая крохотная деталь обретает значительность основной темы повторяющегося сельского пейзажа.

***
В пейзаже, ставшем из-за слишком яркого солнца серым, несколько сотен пальм сначала казались не более чем темно-серой полоской у горизонта – линия, толщина которой менялась по мере созерцания, передвигающаяся подобно медленно текущей жидкости: широкая полоса, длинный серый холм, ничего вообще, затем снова тонкая карандашная линия между землей и небом.

***
Пальмы росли негусто; их ветви всё еще скорее серые, чем зеленые, отливали металлом и почти не давали тени.

***
По мере приближения к колодцу, где женщины наполняли водой кувшины, она попыталась вырваться из его рук. Через минуту жизнь станет болью. Слова возвращались, внутри словесной обертки будут мысли. Горячее солнце должно иссушить их; нужно держать их внутри, во тьме.

***
Здесь говорят, что жизнь - это утес, и никогда нельзя оборачиваться, пока карабкаешься на него. От этого тебе будет плохо.

***
Кто-то когда-то сказал ей, что небо прячет за собой ночь, прикрывая человека под ним от ужаса, царящего выше.

Tuesday, February 23, 2010

Краткая биография Пола Боулза /Chronology of Paul Bowles

перевод с английского по изданию
Перевод – Е. Кузьмина © При использовании моих переводов обязательна ссылка на сайт http://elenakuzmina.blogspot.com/
цветом выделены вставки из русскоязычных статей

Пол Фредерик Боулз (Paul Frederic Bowles) родился 30 декабря 1910 года в Джамайке, Куинс, Нью-Йорк Сити (Jamaica, Queens, New York City).

Он был единственным ребенком Рены Виннвиссер (Rena Winnewisser) и Дитца Боулза (Dietz Bowles). (Семья Дитца Боулза эмигрировала в Новую Англию в XVII веке; дед Рены – в 1848 году). Отец Пола – дантист; семья живет в доме, где расположен его кабинет и лаборатория.

из программы радио Свобода "Невидимый Наблюдатель. Памяти Пола Боулза":

"Невидимый наблюдатель" - название книги о Поле Боулзе, написанной Кристофером Сойером-Луцано. Оно может показаться слегка претенциозным, но автор настаивает на этом определении, указывая, что травматические эпизоды детства Боулза, брутальность его отца, мрачного деспота, даже садиста, определили позицию "невидимого наблюдателя" - предельный случай эскапизма.

1919 – в мире бушует эмидемия гриппа. Боулз и его родители тоже заболели, но выжили. Отец покупает фонограф, коллекционирует записи классической музыки. Запрещает сыну приносить в дом записи джаза. Семья покупает пианино; Пол изучает теорию и технику игры. Пишет «Оперу в Девяти Частях» о двух мужчинах, обменявшихся женами.

1925-1926 - Пишет детективы. Читает Артура Мейчена (Arthur Machen).
Пребывает под огромным впечатлением от «Жар-птицы» Стравинского. Рисует.

1928 – окончил школу в Джамайке. Отец отказывается оплачивать артистические устремления сына; уроки в нью-йоркской School of Design and Liberal Arts оплачивает мать. Осенью Пол поступает в Виргинский университет. Открывает для себя Прокофьева, григорианские хоралы, Дюка Эллингтона. Курит траву.

радио Свобода: Боулз всегда чувствовал вину за то, что выбирал никчемные, с точки зрения отца, артистические профессии. Ученик композитора Аарона Копланда, Боулз добился удивительных успехов в музыке.
[...] Музыка, которую он писал, очень красива гармонически, невероятно проста по решению, рассчитана на исполнение небольшими ансамблями, меланхолична и одновременно совершенно внеэмоциональна.
[...] язвительный и резкий Сергей Прокофьев согласился консультировать Боулза, музыке нигде не учившегося, по теории композиции.

1929 – решает поехать в Париж; практически никого в свои планы не посвящает. В апреле приезжает в Париж, работает на коммутаторе в Herald Tribune. Родители денег не присылают – помогают друзья.
Пол совершает короткие поездки в Швейцарию и Ниццу. Публикует в журналах стихи на английском и французском языках. Посещает северо-восточную Францию и Германию...
В июле плывет домой, в Нью-Йорк. Работает в книжном магазине, начинает писать «Without Stopping», художественный отчет о своих путешествиях по Европе.

из статьи: Пол Боулз был сыном лонг-айлендского дантиста и всю жизнь бежал стоматологии, Лонг-Айленда и того, чтобы считаться чьим-то сыном. В своей автобиографии «Не останавливаясь» Боулз без дальнейших объяснений отметил только, что в его семье было традицией уродовать сыновьям носы молотком; что когда ему исполнилось шесть недель, отец вынес его на ветер и снег; а однажды ночью он с удивлением отметил: «я только швырнул в отца мясницкий нож».

1931 – в марте плывет в Европу. Встречается с Гертрудой Стайн, Жаном Кокто, Эзрой Паундом. В апреле едет в Берлин, но Германия ему не нравится. В письме к другу упоминает, что его стихи – полный ноль (a large zero), и прекращает их писать.
Вместе с Аароном Коуплендом едет в Марокко. Страна очаровывает Боулза и приводит в ужас Коупленда. До октября живут в Танжере. Посетив Фес, Боулз пишет в одном из писем: «Однажды Фес будет моим домом!». Возвращается в Париж через Испанию.

радио Свобода: Гертруда Стайн сказала ему, что он не поэт, и Боулз согласился. Принадлежащая к числу знаменитых литературных анекдотов история о том, как Пол Боулз оказался в Марокко, где прожил с небольшими перерывами без малого 60 лет, тоже связана с именем Гертруды Стайн. Сам писатель рассказывал, что Стайн распорядилась однажды: "Вы должны поехать в Танжер". Боулз даже не знал, где этот город находится, но решил повиноваться и безропотно отправился выполнять приказание.

1933 – приезжает в алжирский город Гардая (Ghardaïa). Путешествует по Северной Африке и Сахаре с американцем Джорджем Тернером. По пути в Нью-Йорк проводит три недели в Пуэрто-Рико.

1937 – в феврале знакомится с Джейн Ауэр (Jane Auer), вскоре снова встречается с ней на квартире Каммингса (e.e.cummings). С друзьями собирается ехать в Мексику – Джейн просит взять её с собой.
В тот же вечер Пол едет знакомиться с её родителями.
Через неделю после прибытия в Мехико Ауэр заболела дизентерией и уехала домой, ничего не сказав компаньонам.

1938 – 21 февраля женится на Джейн Ауэр. Медовый месяц проводят в Центральной Америке, потом едут в Париж. Джейн пишет “Two Serious Ladies” и много времени проводит отдельно от Пола.


1947 – узнав, что издательство "Даблдей" (Doubleday) предлагает аванс за роман, Пол подписывает контракт и едет в Танжер. Осень проводит, работая над романом «Под покровом небес». Хотя Боулз часто бывает в Европе, Азии и Америке, Танжер до конца жизни останется для него домом.
Начинает принимать маджун (majoun), галлюциногенную пасту из [Cannabis sativa]; пробует курить киф (kif). С 1950-х до 1980-х курит киф постоянно, покуда состояние здоровья вынуждает писателя ограничиваться одной сигаретой в день.

радио Свобода: Он стал первым европейцем, собравшим коллекцию устных рассказов курильщиков гашиша, многовековой марокканской традиции так называемых "историй кайфа". Вооружившись трубками, сказители собираются в кафе и, впадая в транс, описывают свои видения.

В предисловии к сборнику "Сто верблюдов во дворе" Боулз пишет о марокканской устной литературе: "Курильщики гашиша говорят о двух мирах - одном, подчиняющемся неумолимым законам природы, и втором, когда человеку открывается новая реальность. Канабис умело перетасовывает элементы физической вселенной с тем, чтобы они соответствовали желаниям курильщика".


1948 – приезжает в Алжир, путешествует по Сахаре. В Танжер с новой пассией приезжает Джейн. Она пытается принимать маджун, но возникает реакция отторжения; галлюцинации и тяжелая паранойя.
В мае Боулз заканчивает «Под покровом небес». "Даблдей" отвергает роман и требует возврата аванса. Несколько месяцев спустя английский издатель Джон Леманн (John Lehmann), гостивший в Нью-Йорке, прочел рукопись и согласился напечатать роман. Джеймс Логлин (James Laughlin) из "Нью Дайрекшнз" (New Directions) взялся издать американский тираж.
Боулз подружился с Гором Видалом и Труманом Капоте. Джейн вступила в связь с марокканкой по имени Шерифа (Cherifa). Их отношения длились много лет.

1950 – 1 января «Под покровом небес» возглавляет список бест-селлеров New York Times. Боулз едет на Цейлон, потом в Париж. Возвращается в Марокко.

радио Свобода: С Уильямом Берроузом Пол Боулз познакомился в 1951-м году.

1954 – в Танжере Боулз болеет тифом. Начинает писать «The Spider's House».



1957 – едет в Кению. Вернувшись в Марокко обнаруживает, что у Джейн был инсульт. Ходят слухи, что это реакция на маджун или попытка отравления со стороны Шерифы.



1961 – Гинзберг советует Боулзу написать Лоуренсу Ферлингетти (Lawrence Ferlinghetti), издателю City Lights Books, с предложением сборника рассказов о курении гашиша, написанных под его влиянием. Ферлингетти с энтузиазмом соглашается.

1963 – арендует домик в Asilah, городке к югу от Танжера; проводит там с Джейн несколько месяцев.

1970 – в мае у Джейн снова инсульт; её состояние ухудшается, она теряет зрение.

1971-1972 – Боулз начинает переводить работы марокканского писателя Мохамеда Шукри (Mohamed Choukri).

Находит рассказы швейцарской экспатриантки Изабель Эберхардт (Isabelle Eberhardt, 1877-1904) и начинает переводить их. Сборник Искатели забвения (The Oblivion Seekers, City Lights Publishing, 1975) состоит из 13 коротких рассказов, которые в 1972 перевел Пол Боулз.

1973 – 4 мая Джейн умирает в клинике Малаги. Боулз был рядом с женой.
После смерти Джейн он не часто покидает Марокко – отчасти из-за проблем со здоровьем – и проводит время в своей квартире в Immeuble Itesa, принимая многочисленных посетителей и – поскольку он решил не устанавливать себе домашний телефон – ведя обширную переписку.

1974-1975 - публикует переводы.

1981-1989 - издает сборники рассказов.

1995 – музыкальная ретроспектива произведений Боулза в Линкольн центре. Боулз вернулся в Нью-Йорк после 40-летнего отсутствия.

1999 – Боулз передает свои бумаги в архив Университета Делавэра.
7 ноября попадает в итальянский госпиталь в Танжере – проблемы с сердцем.

18 ноября 1999 Пол Боулз умер. Его прах погребен рядом с могилами родителей и предков на кладбище Lakemont Cemetary в Glenora, New York.

Monday, February 22, 2010

Под покровом небес. Пол Боулз. Предисловие (1998)/The Sheltering Sky, preface by Paul Bowles, 1998

Перевод – Е. Кузьмина © При использовании моих переводов обязательна ссылка на сайт http://elenakuzmina.blogspot.com/

перевод с английского по изданию

Был предвечерний час в конце июля 1947 года. Я только что проснулся после сиесты, спровоцированной жарой, поскольку летом в марокканском Фесе* бывает очень жарко.

* - примечание П. Боулза: путешествие в книге начинается в Ouehrane [Оран — город-порт на средиземноморском побережье Алжира - Е.К.]. Я перенес гостиницу из Феса в этот город. В определенный момент маршрут протагонистов привел их в Марокко.

Помню спёртый воздух в клаустрофобной комнате. «Сейчас открою окно и увижу оранский порт внизу, и вечерний воздух будет прохладен и свеж», - думал я. Я уже погрузился в роман, который начал писать. На первой странице должна была быть вот эта душная гостиничная комнатка, в которой я лежал. Как только здесь всё получится, я обрету свободу направлять действие по своему усмотрению. Я знал, что отправляюсь в длительное путешествие, но чувствовал, что мне в компаньоны нужна женщина, - предпочтительно жена, - которая будет в соседней комнате. Единственная девушка, с которой я когда-либо путешествовал – это моя жена Джейн. Поэтому я моментально придумал жену, чтобы она сопровождала меня в моём вояже. Так мнимая Джейн стала моей попутчицей. Разумеется, это в немалой степени способствовало последующему возникновению легенды о том, что в поездке со мною действительно была Джейн. С моей стороны нехорошо отрицать её присутствие, или настаивать на том, что роман – это не автобиография, а нечто вымышленное. Поэтому, хотя Джейн никогда не ступала на африканский континент и преспокойно сидела около бассейна в Коннектикуте, в глазах критики это было иначе, и всеобщее мнение постановило, что она отправилась в Сахару вместе со мной.

(на фото - Пол Боулз и его жена Джейн)

Бернардо Бертолуччи, которого посетила губительная мысль попытаться переделать эту непокорную книгу в кинофильм, решил, что у нашел великолепные возможности для рекламы. Дебора Уингер (Debra Winger) заставили выглядеть как можно более похожей на Джейн. Тот факт, что мне в то время было 80 лет, Бертолуччи нимало не волновал. По умолчанию считалось, что фильм никоим образом не способствует приданию огласке нашей частной жизни. Речь шла только о рекламе фильма. Однако, чем меньше будет о фильме сказано – тем лучше.
[У Бертолуччи - собственное и совершенно иное видение процесса работы над фильмом - Е.К.]

Я не могу вспомнить, почему решил, что необходимо убить моего главного героя в середине книги. Возможно, я чувствовал несправедливость в том, что сам я избежал перитонита во время собственной схватки с тифом, и таким образом задолжал жизнь – любую жизнь – врагу извне. Благодаря американскому госпиталю в Neuilly, а также общей крепости обычной для 21-летнего организма, мне удалось выздороветь. Через 15 лет я отдал моего персонажа врагу, ожидающему в стороне, и заставил придуманную мной жену, личность которой я медленно выстраивал в процессе создания романа, самостоятельно заботиться о себе. По ходу, освобождаясь от навязчивого состояния, вызванного процессом создания книги, я понял, что смерть необходима, поскольку больше всего я хотел получить опыт смерти, умирания, не наблюдаемого со стороны, но пережитого изнутри – я сам должен был стать тем, кто умирает. Выяснилось, что моя мнимая смерть подтолкнула действие романа; возникли новые проблемы, требующие решения. Всё зависело от Кит и от того, на что ей придется пойти ради выживания.
Варианты, возможности повествования были бесконечны. Роман следовал за направлением фантазий Кит, которые, по мнению некоторых критиков, означали мои, мужские – потому нереалистичные – фантазии. Верно то, что в последней части книги, независимо от места действия, Кит есть и остается объектом.

Книгу постигла тяжелая издательская судьба. Заказанная издательством "Даблдей" (Doubleday), она была тут же отвернута по причине того, что это не роман. Затем целый год книгу по очереди отвергали все издатели, её читавшие. Это я, а не мой агент, отправил наконец черновик Джеймсу Логлину (James Laughlin) в "Нью Дайрекшнз" (New Directions). К счастью, роман ему понравился, и он согласился его напечатать. Его бухгалтеры уже отчитались о доходах за 1949 год, и издатель не мог рисковать, показывая прибыль от книги, уже списанной в убытки (поскольку его интерес к роману был литературным, а не коммерческим). Поэтому Джеймс ограничил тираж 3 500 экземплярами, вместо 10 000, как рекомендовал ему Publishers Weekly. Роман вышел на вторую неделю декабря, но праздничные продажи были ограничены имеющимся тиражом.

Несмотря на все трудности, роман родился в отличной форме и теперь, 50 лет спустя, гораздо живее, чем его автор.

Пол Боулз,
Танжер, 1998 год

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...