Saturday, January 30, 2010

отрывки из дневника бездомной/WanderingScribe, from her blog (2006)

Источник; апрель 2006

Бездомная женщина живет в легковой машине с прошлого лета. Однако с помощью своего блога она получила возможность общаться с миром. Современная сказка: быть отрезанной от мира, в то же время оставаясь на связи с людьми, которые живут за тысячи миль.
Женщина становится бездомной – садится в машину и уезжает. Правда, ехать ей некуда – и она поселилась в машине: все пожитки сложены в багажник, спит на передних сиденьях, паркуется на отдаленных улицах.
Прошло восемь месяцев. Её никто не замечает. Она старается выглядеть респектабельно, принимает душ и гладит одежду в ближайшей городской больнице. Она превратилась в невидимку – разорвав связи со всеми, кого знала, и сторонясь других бездомных.

Но это век информации. Даже не разговаривая ни с кем, она может пойти в библиотеку, где есть выход в интернет и писать он-лайн дневник – блог о бездомности – который использует, чтобы выражать свои чувства и переживания.

Но как это случилось? Почему разумная и образованная 30-летняя женщина вынуждена жить в машине?

Говоря, что ей стыдно за то, что она оказалась заложницей «странной жизни», Wandering Scribe (Бродячий писака), автор блога, хочет сохранить анонимность. Правда, она объясняет, почему в прошлом августе начала жить в автомобиле. Как и в большинстве случаев, причиной её бездомности стала не одна, а целый ряд проблем.

Потеряв работу и уже столкнувшись с финансовыми трудностями, она должна была платить за квартиру. К тому же оборвались отношения с любимым человеком – прошлым летом пришлось пережить психологическую травму. «Психологические проблемы могут возникнуть у каждого. Если повезет, у вас будет поддержка семьи и друзей, – но когда проблемы начались у меня, рядом никого не было», - говорит она.
И садится в машину. «Это было жутко. Единственный способ выжить – не думать об этом, отстраниться, потому что начни я задумываться, я бы просто не выдержала».
«Отрицая» собственную бездомность, она сторонилась других бездомных и старательно скрывала подробности своей жизни. «Мне было стыдно, что я потеряла контроль над собственной жизнью, что у меня не было никого, никакой поддержки. Что ты за человек, если у тебя нет друзей? Но так случается».

С тех пор её жизнь превратилась в ежедневное посещение – тайком – общественных мест, чтобы помыться и согреться. Свои доходы [какие?] она использует на бензин и еду – а ночи проводит в спальном мешке, пытаясь согреться в своем автомобиле. Она говорит: «Это изнурительно, невыносимо, я дошла до точки» - постоянный недостаток сна и страх лишиться убежищ, ставших привычными.

И всё же одновременно с подобными мрачными переживаниями, в её блоге есть и другие записи, раскрывающие духовную жизнь и дающие ей голос устами Бродячего писаки (Wandering Scribe) – она сумела из своей запаркованной машины обратиться к международной аудитории. Эти записи – подробный рассказ о ежедневной борьбе бездомных за выживание – страхи, сопровождающие сон в автомобиле, её крохотные победы в попытках согреться, описание того, как она моет волосы в больничном душе и получает обеды со скидками в столовых. Она говорит, что блог – попытка «не сойти с ума, и начать выкарабкиваться».

Анонимность блога – еще одна составляющая современной сказки. Как в случае многих интернет-дневников, всегда остается неуверенность в его истоках; автора не видно, имя его неизвестно.

Ей приходили электронные сообщения с вопросами и сомнениями, настоящий ли это блог бездомной – или медийный проект. Подобные обвинения она устало опровергает. В эти выходные она написала: «Некоторые люди видят, как ты барахтаешься, и мечтают о твоем полном крахе. Жить в машине – недостаточно плохо, они хотят, чтобы я оказалась на улице, в прямом смысле. Я это чувствую».

Если стереотипный образ бездомного – это неряшливый пьяный полусонный дикарь, Wandering Scribe совершенно ему не соответствует. Когда мы встретились с ней, она была опрятно одета; интеллигентный, наблюдательный и приятный собеседник. Она может оказаться человеком, сидящим с вами рядом в кафе. И поэтому еще более странно, что каждый вечер она возвращается в нейлоновый спальный мешок в старом Rover’е.

Но она, несомненно, не одинока – она говорит, что получает электронные письма от других живущих в автомобилях бездомных. В дающих безымянность городах так легко исчезнуть из виду отстраненным людям, столкнувшимся с проблемами.
Масштаб проблемы «скрытой бездомности» остается невыясненным, однако благотворительное общество Crisis утверждает, что по стране может быть около 380 тысяч таких людей. Такие обособленные люди, часто «лишенные склада характера, необходимого для помощи самим себе», не могут или не хотят контактировать с агентствами поддержки и остаются неохваченными статистикой.

«Надеюсь, скоро я выберусь из всего этого, и буду в своей собственной комнате, где смогу закрыть дверь перед миром... и задернуть шторы».

**
источник

февраль, 2006. Последние пять месяцев я жила одна в моем автомобиле на краю леса – безработная, бездомная, неспособная найти выход. Я не умею петь, не умею танцевать, не могу заорать погромче, я могу только писать. И вот я начинаю прокладывать себе дорогу... надеюсь, это начало тропинки, которая меня выведет.
(Upd: мой блог заметили, я подписала контракт на публикацию... чудеса случаются.)

8 февраля 2006

Пробовала читать стихи, чтобы заснуть – обычно помогает.

Одна из вещей, которые продолжают поражать меня все эти последние месяцы – это то, как яростно борется за себя жизнь. То, как я постоянно адаптируюсь, приспосабливаюсь к выживанию, - часто вопреки себе самой, но адаптируюсь. Просыпаюсь каждый день, чтобы бороться.

В библиотеке я пишу, время летит; так что это – вся моя первая запись. Это не то, что я собиралась написать – я хотела писать про свою жизнь, о том, как оказалась в положении бездомной, как я выживаю и как планирую выйти из этого положения, - но это начало. Приятно знать, что где-то есть люди, которые это читают. Ощущение, как будто сокрушаю стену, отделяющую меня от внешнего мира. Классное чувство.

Тот же день

...без... я... дом... я... без... бездомная... Почему так трудно признать это? Даже анонимно, в этом блоге, или перед самой собой. Но это... наверное, самое тяжелое, что мне приходилось признавать, - чувство провала, стыд, которые я по этому поводу испытываю, причиняют физическую боль. И я притворяюсь – даже перед собой.

И тогда я решила понемногу рассказывать предысторию – как я стала бездомной в начале прошлого года, как начала жить в своем автомобиле с августа, описывать мои попытки выбраться из этой ситуации. Но так немыслимо сложно начинать себя разоблачать. Я люблю писать, я не страдаю немотой, но я чувствую себя как ребенок на вершине холма, – когда я беру ручку и могу выразить себя с помощью безмолвных слов. Но ведение блога – нечто другое, это гибрид разговора и письма, и это иногда заставляет нервничать, - там, по ту сторону экрана есть люди, которые это читают... появляются комментарии... это не просто я и листок белой бумаги, который в итоге скомканным летит в мусорную корзину. Я впервые веду блог, и сразу почувствовала, что это скорее разговор, а не письмо (бывает, что я касаюсь клавиш даже не осознавая, что делают мои руки – просто думаю о чем-то, и вот это возникает на экране, - немного похоже на телепатию). В общем, сейчас всё это более интимно, чем обычно бывает самовыражение на письме, будто я шепчу о своей уязвимости на ухо новообретенному другу. И я так долго молчала, что теперь не знаю с чего или как начать.

Почему я здесь? До сих пор? Почему не еду куда-то еще? Не проглочу свою гордость и не свяжусь с кем-то из прошлого? Или не свяжусь с властями, не пойду в приют или в больницу, если необходимо? (хотя я не нуждаюсь в больнице, несмотря на все, через что мне пришлось пройти). И какой же ужасный я человек, если у меня нет друзей, к которым можно обратиться в такой ситуации? Почему меня нет в списке разыскиваемых людей? Почему мое фото не появилось на вашем пакете с молоком этим утром? Как кто-то может вот так, незаметно, исчезнуть из жизни? И как я допустила, что мои деньги иссякли? Почему я убежала? От чего? Обо всем этом я собиралась написать, когда в середине января создала этот блог, и вот уже вторая неделя февраля, а я всё еще бьюсь над первой записью. Нелегко... после столь долгого времени взломать себя, открыться...

В последние месяцы я много думала. Темнело в четыре часа дня (а сейчас – сразу после пяти), и сидя в машине в темноте, в ожидании, когда накроет сон, остается не так много вариантов, чем заняться. Но я не уверена, что знаю ответы на вопросы, почему я до сих пор сплю в машине и, прежде всего, что именно вынудило меня тут оказаться. Бóльшая часть времени уходит на то, чтобы скрыть моё положение от мира – поддерживать внешний вид, быть в курсе новостей и прочее – пользуясь душем в туалетах местной больницы, сохранять аккуратный вид, пытаться есть как можно более здоровую пищу (хотя мне до смерти опротивела еда в машине – запихивание в себя еще одного сэндвича с консервированными сардинами, или улучшающий пищеварение бисквит, который, по цене всего 69 пенсов за упаковку, составляет основу моего рациона — завтрак, обед и ужин, в последний день (или два) каждые две недели, перед получением денег). Поддерживать внешний вид стало очень важно. Наверное, я должна чувствовать удовлетворение от того, что люди не догадываются о моих обстоятельствах; некий триумф, ведь чтобы эти обстоятельства скрыть, требуется всё больше и больше времени. Так что даже в этом трудно признать, что я бездомная. Чувствую себя, будто стою голой перед комиссией, свидетельствуя о собственном здравом рассудке.

13 февраля 2006

Еще одно длинное воскресенье выброшенной из жизни. Выходные сплошь дожди, влажность и упадок духа. Мрачная, неустроенная. Просыпаюсь всё позже и позже. Несколько месяцев назад, когда я впервые остановилась в лесу, меня бы шокировало, если в семь утра я бы не проснулась и не была уже одета. Сегодня зачастую в девять утра я еще в спальном мешке. Согнувшись на водительском сидении, с накинутым на плечи мешком, просто сижу и неотрывно смотрю в пространство – медленно выдыхая саму себя в новый день. Всегда что-нибудь отвлекает: сверху - белки, совершающие удивительные прыжки по веткам, перепутанным на фоне неба; в стороне - птицы, осторожно порхающие с ветки на ветку, а сегодня одна шумно упала куда-то в кусты. Кто-нибудь может идти мимо и заметить меня, волосы спутаны, глаза заспаны, в одной руке – зубная щетка, в другой – бутылка Evian, но – не двигаюсь, почти оцепенела, сидя и глазея вокруг. Становлюсь слишком усталой. Может, я хочу, чтобы люди меня увидели, может, всё дольше и дольше лежа здесь я просто пытаюсь сказать «помогите».

Недавно даже задумывалась, смогу ли когда-нибудь снова жить в четырех стенах, без того, чтобы не чувствовать себя в ловушке – смогу ли дышать, сохранять рассудок в некоем центрально-отопленном мире цвета магнолий. Вообще-то я бы этого очень хотела. Но иногда я колеблюсь между стремлением и ужасом перед этим.

Мне будет очень не хватать деревьев; чувствую себя такой защищенной ими все эти последние месяцы... союзники и защитники. Буду скучать и по небу. Это моя новая любовь. Недавно была просто ослеплена небом, красотой свечения. Даже самое пасмурное и хмурое небо – просто завораживающее. Лёжа поперек сидений автомобиля, гляжу сквозь лобовое стекло, это всё, что я вижу.

Машина выглядит такой неопрятной. Я стараюсь поддерживать чистоту, но в такой тесноте, из-за крошек, грязи, обрывков бумаги, упаковок и тому подобного – в машине вскоре снова становится грязно. Из-за вечных дождей начинает пахнуть хомяками.

16 февраля 2006

Меня всё больше раздражают люди. Не кто-то конкретно, а все вместе. Все они выглядят угрожающе, бегущие по своим делам с напряженными, злыми лицами, словно перед битвой. Всё время чувствую себя виноватой, будто я что-то им сделала. Не знаю, что именно, но по их взглядам кажется, что это нечто ужасное. Я против всего мира – ничего себе соревнование. Не знаю, куда идти, не могу весь день сидеть в кафе или больничной столовке, едва могу дышать, когда все они на меня смотрят, поэтому возвращаюсь в лес и обедаю в одиночестве. В эти дни, как только покидаю лес - начинаю мечтать о его безмятежности. Скорость, скрежет, хаос внешнего мира так назойлив, что я сразу оказываюсь на грани. Опасный, нездоровый способ существования.

Кажется, так просто: найти работу, чтобы можно было откладывать деньги на жилье. Совершенно глупо, что я не могу этого сделать. Конечно, ходить на работу, когда у тебя нет дома, было бы сложно – но возможно. Ведь я могла бы продолжать жить в машине, паркуясь по утрам у больницы, пользуясь там же душем и раздевалкой – пока скопила бы на жилье. Но из-за того, что я уже почти два года не работаю, никто меня не берет. Даже на работу, где не нужна квалификация. Наверное, и так слишком много соискателей. С сентября я зарегистрирована на трех вебсайтах, помогающих в поиске работы. Всё – от секретаря приемной до розничной торговли и вакансий на должность квалифицированного адвоката – ежедневно приходит мне на мейл. Шлю резюме на любые вакансии, где, как мне кажется, у меня есть шансы. Стараюсь быть реалисткой, но в итоге всё равно рассылаю целую кучу резюме, повсюду. Иногда мне кажется, что я смогу работать кем угодно, в другие дни хочется сбежать и спрятаться в моей машине – в дни, когда без утешительного окружения деревьев я просто пропадаю. Подаю резюме в основном на вакансии секретарей и операторов на телефоне, это был бы отличный выход на время, пока я снова встану на ноги. Но до сих пор меня даже ни разу не позвали на интервью, никто.

Не могу пойти в центр помощи безработным, потому что они не знают, что я бездомная. То же самое с Housing Advice people. Они даже компьютер не включат и не станут с тобой разговаривать, пока не назовешь свой домашний адрес. Но я, разумеется, не могу этого сделать. Если они узнают, я рискую потерять деньги – и тогда всё кончено. А для получения денег я использую свой старый адрес.

Чтобы отвлечься, достала зеркало и стала выщипывать брови. Смех берет от тщетности этого занятия, здесь, посреди леса; от бессмысленности такой жизни. Но мои глаза в зеркале не смеются, их взгляд пуст и бесцветен, не могу смотреть в них. Уже не понимаю, что выражает этот взгляд – или, скорее, отсутствие взгляда. Холодный серый свет. Промозгло. Руки и уши обжигает холод. Чувствую себя на грани слез, когда смотрю на своё отражение и вижу разрушительные последствия. Не разрешаю себе заплакать. И хотя лицо напряженное, похожее на маску – пытаюсь упражняться в улыбке. Отвлекаю себя тем, что рассказываю деревьям о своих планах и читаю вслух из «Осеннего журнала» Луи Макниса (Louis MacNeice's “Autumn Journal”), который напоминает мне, что «нельзя загонять себя в угол», и что «река не река, если она не течет». Иногда нужные слова приходят в нужное время: мне необходимо было услышать это сегодня – нельзя загонять себя в угол – особенно здесь, в лесу, в моей машине.

24 февраля 2006

Жизнь сводится к простой попытке преодолеть этот холод и пережить новый день.

Всё труднее и труднее, пока иду к своей машине, удержаться, не смотреть на оранжевый свет во всех этих окнах.

Сегодня, засыпая, буду нашептывать свои секреты деревьям.

25 февраля 2006

Почти весь день слонялась по кафе и книжным магазинам. Ланч в Макдональдсе, безумная музыка и легионы одиноких мужчин, молчаливо притаившихся за угловыми столиками. Опускаю глаза. Знаю, что они, скорее всего, чувствуют то же, что и я, знаю, что должна проявить сочувствие. Но не в силах выносить этих взглядов, трагических или развратных, когда они поднимают голову от своего кофе и видят, как я вхожу. Меня трясёт. Как они меня опознают? Что во мне им так знакомо? Я не одна из них!... и никогда такой не буду, никогда! Снова и снова повторяю это про себя, как мантру, пока жую засохшие куриные наггеты и бросаю поднос в корзину, прежде чем вырваться обратно, на улицу, под почти причиняющий боль солнечный свет, в руки более враждебных незнакомцев. Куда бы я ни повернулась, встречаю враждебность и агрессию, незнакомых людей, грязь и двери, которые одна за другой с шумом закрываются передо мной. Кажется, бежать больше некуда.

28 февраля 2006

Моё тело изломано холодом и страхом. Просыпаюсь с одеревеневшими, ноющими суставами, и каждый мускул, каждая клеточка тела – словно камень. Сейчас всё, чего я хочу – это полежать на ровной поверхности. Твердой, ровной и теплой поверхности.

30 марта 2006

Когда была в душе, поймала себя на мысли о том, что всё же невозможно быть тем, кем ты на самом деле не являешься. Вдруг поняла, что на протяжении многих лет именно это я пыталась делать – быть тем, кем мне «полагалось» быть, вместо того, чтобы быть собой. Я не прирожденный юрист, и никогда не подходила ни для одной ниши, куда пыталась себя втискивать, никогда в жизни.

Перевод – Е. Кузьмина © http://elenakuzmina.blogspot.com/

Thursday, January 14, 2010

Глазавораживающе. Интервью Кимико Ёсида / Eyemazing. Meeting with Kimiko (2006)

Кимико Ёсида (2007):

«Всё, что не я – вот что меня интересует.
Каждая фотография – это церемониал исчезновения. Мои автопортреты – это остановившаяся жизнь, натюрморты. То, что показываю я – подобино трупу. Для воссоздания особенного освещения в традиционных японских домах, того нежного света, который описал Танидзаки в своей «Похвале тени» (Tanizaki, In Praise of Shadows), я создаю мягкий свет, обычно используемый профессионалами для съемки объектов. Я фотографирую натюрморт собственного тела в виде трупа».

«Показывать вовсе не значит выставлять нашему взгляду всё. Смотреть – означает видеть нечто, ускользающее от пристального взора; изображение всегда оставляет место желать большего. То, что пристальный взгляд видит в изображении – совсем не то же самое, на что брошен этот взгляд. Именно отсутствие чего-то в изображении притягивает взор. Произведение искусства – симптом, имеющий успех, преображенный, трансформированный. Искусство – это то, что трансформирует».

«Автопортрет это не отражение личности, но её образа, представление о личности».

из статьи

**

Глазавораживающе. Встреча с Кимико Ёсида

by Barbara Oudiz, Eyemazing, 2006


«Когда я уехала из Японии, я научилась двум вещам: говорить «нет» и говорить «я». Я позволила себе стать художницей», - рассказывает Кимико Ёсида, сидя в своей снежно-белой квартире, расположенной в парижском округе Бастилия. Окруженная десятками своих крупноформатных квадратных фоторабот, Кимико говорит о том, как она приехала во Францию в 1995 году, победив в конкурсе, предоставившем ей право годичного обучения в Ecole Nationale Supérieure de la Photographie в Арле. К тому времени она уже два года изучала фотодело в Японии: «Я всегда была гадким утенком. Я всегда была другой, отличалась от остальных. Давление, необходимость приспосабливаться, соответствовать группе были столь сильны, что мне просто необходимо было бежать. Я чувствовала, что иначе мне придется покончить с собой».

Но это не значит, что во Франции всё сразу стало замечательно и легко. «Приехав в Арль, я ни слова не могла сказать по-французски. Каждый день я плакала. Единственным моим другом был мистраль, ветер, дующий в Провансе».

А сейчас за обедом с нами её муж, искусствовед и куратор Жан-Мишель Рибетт (Jean-Michel Ribettes). Он одобрительно хвастается всемирной славой жены, а также её недавними достижениями: невероятно успешной выставкой на ярмарке Art Paris в марте 2006 года, где Кимико продала 72 свои работы, поставив рекорд для этой ярмарки. Даже истощенный борьбой с противниками премьер-министр Франции Доминик де Вильпен (Dominique de Villepin) выкроил время и приобрел одну из фоторабот, The Kayapo Txukahamae Bride.

Со времени переезда во Францию Кимико научилась говорить «я», однако не дайте себя одурачить десятками автопортретов, которые она здесь создала. Эти автопортреты, или натюрморты (дословно по-английски – «замершая жизнь»), как она предпочитает их называть, ничего не говорят о Кимико или её жизни; они говорят совсем о другом. Скромно, своим мягким и чуть неуверенным французским, Кимико рассказала нам о том, как она воспринимает собственные работы и какие символы спрятаны под их поверхностью.

Вы говорите, что ваши автопортреты вовсе не то, чем кажутся. Что они значат для вас?

Кимико Ёсида: С каждой создаваемой мною фотографией я совершаю церемонию исчезновения. На самом деле я фотографирую не себя. Я делаю снимок трупа. Мои работы говорят о смерти, но в них нет страдания. С технической точки зрения, каждая работа – это натюрморт. Я использую очень слабый непрямой свет – две вольфрамовые лампы – которые традиционно используют при съемках натюрмортов. Это создаёт изображение очень небольшой глубины. Мои автопортреты – это натюрморты. Я исчезаю на фоне. В моей работе нет поиска личности, индивидуальности. Я знаю, что личности не существует. Есть только бесконечные пласты «меня». Если я буду снимать их один за другим, как кожуру с луковицы, под ними ничего не окажется. Поэтому я назвала свою выставку в израильском музее (Israel Museum) в Иерусалиме, прошедшую прошлой зимой, «Всё, что не я».

Жан-Мишель Рибетт: Исток любого искусства – в погребальных, траурных традициях, берущих начало с египетских пирамид. Минималистичный и формальный метод Кимико помогает ей держаться на расстоянии от смерти. В ёе работах нет экспрессионизма или пафоса, они не вызывают печали.

Какие аспекты своих работ вы считаете типично японскими?

Кимико Ёсида: Моё использование освещения. Я обладаю типично японской восприимчивостью к тому, каким образом свет падает на предметы. Это мягкий, нежный свет, вызывающий в памяти древнюю японскую живопись. Никаких теней, контраста, всё очень плоское. В Японии двери домов делают из бумаги, и они пропускают в дом нежный, мягкий свет. Не используя контраст, я достигаю чрезвычайно точной и изящной цветовой палитры. Можно понять, что мой белый цвет – это вовсе не белый. Это градации белого, составленные из тысячи цветов.

Ваш выбор монохромной палитры, наверное, наиболее характерная черта ваших работ. Каковы истоки этого выбора?

Кимико Ёсида: Основная причина, по которой я выбрала монохромную палитру – выражение бесконечности времени, безвременности. Люди часто удивляются, когда узнают, что я не пользуюсь компьютерами или фильтрами для достижения монохромного эффекта. В традиционном цветном изображении вы можете посчитать цвета; они избыточны и крикливы. Монохромное изображение предлагает медитативное молчание.

Но когда вы приблизитесь к моим работам, то обнаружите в них детали, произрастающие из того, что казалось монохромной, плоской поверхностью. Поэтому я покрываю свои работы органическим стеклом, чтобы уловить отражения людей и окружающих их предметов.

То, как вы используете макияж и грим, тоже работает на создание монохромного изображения и отображение самоуничтожения, самозачеркивания?

Кимико Ёсида: Да. Основа японской культуры связана с идеей исчезновения. В отличие от Запада, мы используем макияж для того, чтобы исчезнуть, чтобы стереть собственную личность. Основная идея моего макияжа связана с традиционным использованием гейшами призрачно-белого грима под названием doran. Он оставляет видимыми только очертания глаз и яркие красные губы.

В Японии макияж не считают чем-то, призванным сделать женщину красивее. Скорее, это способ трансформировать её в некую абстрактную женщину. Она превращается в «идею женщины», а не в «идеальную женщину». Это путь умирания.

Благодаря моим знаниям и опыту в области моды, у меня отличная память на цвет. Я могу отыскать точно такой же цветовой нюанс в одежде, используемой в качестве фона, и в гриме, который кладу на лицо. Так что я буквально таю, растворяюсь на их фоне.

Какое влияние на ваши работы оказала Франция или Европа в целом?

Кимико Ёсида: Моё знакомство с европейской культурой оказалось невероятным шоком. Жан-Мишель познакомил меня с искусством барокко, и это имело очень важное воздействие на меня лично и на мои работы. Несколько лет назад он отвез меня в Венецию, и мы побывали в тысяче церквей. Он пытался объяснить мне символику и эстетику барокко, но я не понимала ни слова. Я была так напугана и подавлена, что плакала, когда мы уезжали. Позже он принес мне иллюстрированную Библию для детей. Я всю её прочла, и когда в прошлом году мы снова приехали в Венецию, это было невероятно: внезапно я всё поняла! Я поняла, что барокко – превосходное средство искушения, обольщения, но его насыщенность в пространстве была полной противоположностью японской эстетике дзен. Я знала, что обязательно использую влияние барокко, и сделала его ближе к основам философии дзен. Эти переживания и опыт привели меня к созданию в 2001 году портретов «Овдовевшая невеста» (The Widowed Bride) и «Невеста в стиле барокко» (The Baroque Bride).

Какие конкретные проявления это знакомство нашло в ваших работах?

Кимико Ёсида: Я чувствовала, что связала узами брака «искушение» барокко и идею «вычитания» в искусстве дзен. Мои работы – между абстрактным и фигуральным. В отличие от насыщенности пространства, присущего стилю барокко, мой минималистичный подход выражает нематериальное. Это отсутствие и самоуничтожение, стирание самости. Я не наполняю пустоту, но опустошаю полное! Я использую камеру Hasselbad 6×6 для получения квадратного формата, который в дзен-буддизме символизирует стабильность. Ближе всего я соответствую стилю барокко на своих выставках: там я полностью насыщаю пространство, располагая свои работы очень близко друг к другу.

В вашей работе под названием Томбо (Tombeau) вы впервые объединили множество изображений небольшого формата, вместо создания одного крупноформатного. Как возникла идея?

Кимико Ёсида: На создание этого произведения меня натолкнуло недавняя поездка в Рим. Там я увидела надгробие кардинала Барберини, датированное XVII веком. Это было удивительно простое надгробие. На нем высечены всего три слова: Pulvis, Cinis et Nihil — «Пыль, прах и ничто». Иными словами, говорится только об отсутствии и самостирании, уничтожении. Ни человека, ни времени. Это надгробие возникло в зените эры барокко – и тем не менее оно было абсолютно анти-барочным!

Я восстановила слова, которые были на надгробии, а затем сделала буквы в виде красных пластинок венецианского стекла, чтобы они по размеру были точно как моё лицо. Используя красный фон и макияж, я сфотографировала себя лежащей, словно в могиле, держа на лице пластинку с каждой буквой.

Недавно вы создали произведения, очень японские по тематике, включая цветущую сакуру и зеленый чай.
Кимико Ёсида: Я сделала портреты «Невеста сакура» (The Sakura Bride) и «Невеста зеленый чай» (The Green Tea Bride) для выставки Parcours Saint-Germain des Près, которая прошла весной в различных роскошных бутиках Парижа. Темой шоу была парфюмерия. Два упомянутых портрета висели в витрине магазина Arthus Bertrand. Специально для этого события я создала духи под названием «Сакура», что по-японски значит «цветение вишни». Фотопортреты призваны напомнить аромат цветущей вишни и зеленого чая, эти два нежных и сладких запаха очень хорошо знакомы всем японцам. Мои любимые японские сладости были завернуты в листья вишневого дерева. Шоу включало в себя видеоинсталляции и прозрачные столы с использование оргстекла, стекла и зеркал, а также шелковых экранов с изображением вишневых деревьев, напоминающих об осыпающихся в пруд лепестках сакуры. Всё это создавалось комбинированием идей и слов о Японии, существующей в моем воображении.


Ваше изображение также было представлено, на прозрачном столе, на шелковом экране...

Кимико Ёсида: Для этого я использовала бесцветные чернила. Они почти исчезающие, как пар на стекле в ванной комнате. Я назвала это Автопортрет, выполненный пáром (Steam Self Portrait). И снова я смешивала элементы европейской и дзен культур. Череп в западной культуре символизирует смерть и тщетность, тогда как вишневое дерево в японской культуре – символ смерти самурая. Самурай похоронен у подножия вишневого дерева, и его душа каждую весну возрождается.

источник

Перевод – Е. Кузьмина © http://elenakuzmina.blogspot.com/

Wednesday, January 13, 2010

Кимико Ёсида: Каждая фотография – церемония исчезновения / Each photography is a ceremony of disappearance (2006)

Кимико Ёсида: «Я приехала в Париж, чтобы иметь возможность говорить «нет». Мне и сейчас трудно сказать «нет». На японском языке, когда хотят сказать «мне холодно» говорят «холодно». «Мне», «я», «ты» не произносят. В этом языке нет ничего личностного. Даже слова, описывающие эмоции, гораздо абстрактнее, чем во французском языке, который позволяет мне выражать себя гораздо точнее. Во Франции я научилась говорить «нет», затем – «я», и наконец делать то, что мне хочется. Я приехала в Париж, чтобы освободиться».

Один из главных мостов к западной культуре для Кимико Ёсида – Жан-Мишель Рибетт (Jean-Michel Ribettes), её куратор, продюсер и супруг. Даже теперь, бегло говоря по-французски, она позволяет мужу говорить от своего имени во время интервью, заканчивать предложения, разъяснять, что именно она хотела сказать.

Ёсида изучала французскую литературу в университете Токио, а затем попала в компанию, занимающуюся модой. В этом бизнесе, полностью основанном на требованиях рынка, она осознала, до какой степени люди привыкли потреблять одинаковые вещи, и как у них формируется необходимость быть как все. Она бросила модную индустрию и занялась изучением фотографии, «чтобы делать что-то более личное, неповторимое». На фотокурсах она снова почувствовала, что всех толкают создавать одинаковое. «Я поняла, что если останусь в Японии, у меня не будет шанса стать другой. Здесь всё основополагающее, всё социальное давление ведет людей в одном и том же направлении. Никаких шансов для самовыражения».

Кроме того, отношение к женщине в японском обществе приводило её в ярость. Это подстегнуло решимость Кимико уехать. Хотя она не говорит о своём прошлом – которые описывает как «травмирующее» в пресс-релизе своей выставки в израильском музее, - и не объясняет, почему называет себя «беженкой из Японии», она вкратце рассказала о своем женихе, который потребовал, чтобы она бросила работу и сидела дома.

Из прочих текстов о Кимико Ёсида можно узнать, что настоящим потрясением для неё стало открытие, что её мать познакомилась с её отцом только в день их свадьбы. «Я поняла, что должна бежать из этого общества. Я была на грани самоубийства. Когда я оказалась во Франции, то почувствовала, что родилась заново. Я никогда не сожалела об отъезде. Я бываю в Японии, только когда там идут мои выставки».

Культурный шок

Кимико Ёсида приехала в Париж около 10 лет назад. Ей было 33 года, она не знала языка, у неё не было друзей. Первые два месяца здесь она только и делала, что плакала. Причиной шока было не только столкновение с новым языком, но и со всей западной культурой, совершенно незнакомой. «Я приехала в Париж, потом отправилась в Венецию. Мы заходили в церкви в барочном стиле, и я не могла понять ничего из увиденного. Я чувствовала, что оказалась в другом мире, и что у меня нет средств, инструментов для общения с ним. Я вернулась в Париж и начала читать Библию и Новый завет, чтобы постичь основы европейской культуры, тесно связанной с христианством. Через пару лет вернувшись в Венецию я уже понимала то, что видела».

Во время этой первой поездки она осознала, что искусство Европы основано на искушении: «Совершенство всей этой художественной структуры призвано соблазнить зрителя, заманить его, держать его под постоянным впечатлением». Это было совсем не похоже на минималистичную дзен культуру, из которой вышла она сама. И вот это пересечение двух полярностей, Востока и Запада, изобилия и пустоты, лежит в основе её произведений.

«Я хотела связать их. Опустошить барокко, очистить его от материализма, при этом сохраняя его соблазнительность».

Эта комбинация нашла выражение в серии цветных фотографий, где она изображена в костюмах и гриме. Для «Всё, что не я» она фотографирует себя в масках, гриме, костюмах, используя артефакты других культур. Для выставки в Heder Gallery она возникла со стеклянной запятой, прикрепленной ко лбу.

«Я хочу подчеркнуть, что не использую фильтров и не обрабатываю фотографии на компьютере. Я использую лишь свет и грим. У меня занимает очень много времени создание, выстраивание фона и подготовка себя к съемке».

- Но почему не достичь похожего результата с помощью компьютера?

Ёсида: «Процесс приготовления к работе ментально подготавливает меня к изменению. Это нечто сродни церемонии, которая изымает человеческое из портрета и превращает меня из изображения человека в объект».

- Если так, то вы, по сути, низвергаете определение автопортрета.

Ёсида: «Это не акт нарциссизма. Это не я; это некто или нечто иное. Я пользуюсь гримом. В западной культуре он призван завлекать, делать тебя ярче, привлекая к тебе внимание людей. А здесь это процесс стирания самости. Когда макияж накладывает гейша, она стирает собственную личность и становится товаром, продуктом. Они все выглядят одинаково, это их работа. Я не подчеркиваю женщину, я выделяю идею женственности. Поглощенность «я» стала клише современного искусства. Я прежде всего заявляю, что такого понятия как автопортрет не существует. Каждая из фотографий – церемония исчезновения. Это не подчеркивание индивидуальности или личности – напротив, это стирание, уничтожение личности. Я описываю свои фотографии словом «натюрморты» (still life, «замершая жизнь» по-английски – Е.К.). Не натюрморты в буржуазном, изнеженном смысле – но в смысле остановки жизни, исчезновения, что тоже – смерть. Я издали разглядываю смерть. Без рисовки, без боли, без вовлеченности и без выразительности. Портрет становится объектом».

- То есть, на самом деле вы не освободились от ощущения дисциплины и смерти, от которых вы бежали в Париж?

Ёсида: «Такова моя судьба, фатум. Это неотъемлемая часть моей японской сущности. Я бежала для того, чтобы освободиться, но не для того, чтобы стать кем-то другим».

«Я стараюсь быть универсальной»
И все-таки, в этом новом месте, куда она приехала, она стала кем-то иным. Зазор, разрыв между мирами, языками и мышлением возникает даже в процессе интервью. На первый взгляд, произведения Ёсида легко систематизировать и каталогизировать, назвав их основными темами те, что относятся к современному искусству: сексуальность, индивидуальность, гендер, колониализм. Она почти всегда возникает в образе женщин; многие изображения ассоциируются со статусом – чернокожей женщины, или невесты. Но Ёсида не согласна.

«Термины индивидуальность, память, гендер – в современном искусстве стали просто клише. Каждый старается сделать нечто уникальное, описать группы и личности. Но я смотрю на это иначе. Для меня важна универсальность, интернационализм, общность вещей. Каждый стремится быть уникальным. Я же пытаюсь быть универсальной. Художник-нарцисс говорит: «я, я, я». Мне это смешно. Я говорю: и сколько же есть разных меня

Жан-Мишель: «Вы подходите к этим произведениям со стандартным настроем. В искусстве зритель может установить связь с произведением. Но это не главное. То, что делает Кимико, - комбинация этнографического и современного искусства; религии и ремесла; Японии и Запада; черного и белого; неоднородно и неотчетливо связанного. Это противоположно стремлению сделать некое шокирующее заявление. Например, когда она фотографирует себя с запятой из стекла, то было простейшим использованием одного знака препинания, небольшая передышка, нечто меньшее, чем точка».

На вопрос, почему японское искусство столь влиятельно на современной сцене, Ёсида отвечает: «Потому что все мы пришли откуда-то издалека. Всё, о чем мы сегодня говорили, имеет значение. Исчезновение, пустота, чистота, а также древние традиции, которые соблюдаются до сих пор. Но главное – контраст культур, разница во взглядах. В древней Греции самым красивым считалось самое большое. В Японии красота в хрупком и миниатюрном. Симметрия в Японии – ошибка. Согласно культурной традиции моей страны, сады Версаля – сплошная ошибка, и в отношении планировки, и в художественном исполнении».

источник: Herald Tribune/ Haaretz, Tel Aviv, 2006

Перевод – Е. Кузьмина © http://elenakuzmina.blogspot.com/

Tuesday, January 12, 2010

Кимико Ёсида: Автопортреты с запятой / Self-portraits with a comma by Kimiko Yoshida, 2006

«Вглядываясь в монохромность, туда, где определяется смысл прозрачного, иллюзорного, нематериального и неосязаемого, каждый мой автопортрет воспринимается как проявление на поверхности, и как стирание, исчезновение.

На этих портретах моё лицо исчезает за стеклянной запятой, которая была сделана в точном соответствии с размером моей головы и создана из венецианского стекла, по шрифту, разработанному итальянским типографом Джамбаттистой Бодони (Giambattista Bodoni, 1740-1813) в Парме между 1771 и 1788.

Запятая – наименьшая составляющая языка, она кажется даже более легковесной, чем просто точка, менее значительной и категоричной. Запятые, сделанные из стекла, хрупкие и отражающие, - это просто дыхание, повисшее в пространстве. Эти маленькие скульптурные фигурки запятых создают серию под названием «Кусочки дыхания» (Respiration Pieces).

Парадоксальная репрезентация фигуры с маской из стеклянной запятой, тающая в монохромности, подразумевает смысл вне, за рамками изображения. Каждый раз мой автопортрет представлен как невозможность, беспомощность и ненадежность. Именно этот эффект незавершенности отвергает смысл изображения в пространстве вне рамок изображения.
Здесь присутствует двусмысленность, которая имеет отношение к этому незаполнимому расстоянию между пристальным взглядом и объектом, и пропастью, указывающую на место вне изображения, в котором смысл любой репрезентации одновременно раскрывается и затуманивается.

В целом, я смотрю на собственный портрет с некоторой тревогой – как на чистый образ, как на гипнотизирующую и пугающую силу, которую его смысл проецирует за границы самого себя».

источник

Перевод – Е. Кузьмина © http://elenakuzmina.blogspot.com/

Monday, January 11, 2010

Кимико Ёсида (род. 1963) и проект «Женись на мне!» / Kimiko Yoshida Marry Me! (2003)

Родилась в 1963 году в Токио.
С 1995 года живет в Европе.

Кимико Ёсида: "С тех пор, как я бежала из родной страны, спасаясь от омертвляющего рабства и унизительной судьбы японских женщин, в своих произведениях я развиваю феминистскую позицию протеста против современных клише искушения, против добровольного рабства женщин, против «индивидуальности» определяемой аксессуарами и «сообществами», против стереотипов «гендера» и детерминизма наследственности.

Искусство - прежде всего опыт преобразования, трансформации. Мне кажется, трансформация – это исходная ценность работы. Искусство для меня стало пространством смещения метаморфоз. Мои Автопортреты, или то, что имеется в виду под этим названием, являются всего лишь местом и формулой этой мутации. Единственное разумное основание, смысл искусства – в преобразовании того, что лишь искусству под силу преобразовать. Всё, что не я – вот что меня интересует. Быть там, где как я думаю, меня нет; исчезать там, где как мне кажется, я есть – вот это важно.

Репрезентация меня самой в качестве художественного произведения, смешивающего мою азиатскую культуру с западной историей искусства – это тоска по монохромности как метафора стирания и исчезновения, знак виртуальности и неосязаемости, символ бесконечности. Одноцветие - чистая фигура продолжительности, в которой все образы и всё повествование растворяются. Здесь, перед бесконечным цветом, взор обнажен перед бесконечностью Времени".

источник

*

Кимико Ёсида «Женись на мне!»

Я бежала из Японии, потому что там была мертва. Скрываясь от грусти и скорби, я нашла убежище во Франции. Однажды, когда мне было три года, моя мать выгнала меня из дома. Я ушла, зажав в руках коробку со своими сокровищами. Я пошла в городской парк. Там на следующий день меня нашла полиция. С тех пор я всегда чувствовала себя кочевницей, странствующей, мимолетной. Когда я попала во Францию, мне пришлось учить язык – совсем как недавно родившемуся ребенку.

С новым пониманием явлений, которое пришло ко мне со сменой культур, а также обладая свободой, данной мне французским языком и структурой мышления, я в настоящее время занимаюсь созданием фотопортретов «невест холостячек», в которых раскрывается – но с неожиданной стороны, – страх испуганной девочки, открывающей для себя наследственное бремя устроенных свадеб и унизительную судьбу японских женщин. Как можно забыть секрет, хранимый моей матерью, который я раскрыла, когда мне было восемь лет, и который так ужаснул меня?! Я вдруг обнаружила, что мои родители впервые увидели друг друга в тот самый день, когда поженились – свадьба была организована и согласована представителями их семей.

Сегодня, в серии изображений, носящих характер экзорцизма, я воплощаю невесту, парадоксальную, неуловимую и одинокую, в обличьях одновременно драматичных, вымышленных, пародийных и противоречивых. Превосходя собственный опыт как создателя моды в Токио, я делаю всевозможные монохромные автопортреты, презентуя виртуальную свадьбу одинокой невесты, превращаясь во вдову, астронавтку, китаянку, мангу, египтянку и так далее.

Примечание: Эта серия фотографий, сделана камерой Hasselblad 6 x 6, на диапозитивной плёнке, без фильтров, при нейтральном освещении с использованием вольфрамовых ламп, без желатина. Таким образом цвет соответствует естественным условиям съемки. Эта серия монохромных фото под названием «Неуловимые невесты» в настоящее время состоит из примерно 60 автопортретов, на последних из которых изображены диадемы из коллекции Cartier, а также древние головные уборы различных этнических групп со всех пяти континентов.

Эта серия автопортретов является потоком индивидуальностей, множеством чередующихся образов и отражений, возникающих одно из другого, словно цепь размышлений. Это река ощущений в движении. Мне хотелось представить эту серию изображений в качестве внутреннего монолога – подобно знаменитому «потоку сознания» в «Улиссе» Джойса. Именно в потоке сознания личное пространство и время принимают конкретную форму.

Понятие пространства-времени – квинтэссенция японской эстетики, которая превращает её в концепцию – Ма (Ma). Как в романе Джойса, где непрерывная череда предложений создает собой пористость идей, здесь череда образов влечет за собой проницаемость смыслов и личностей, и раскрывает подвижную субъективную Ma.

Я не пытаюсь объединить свои мысли или отличительные черты, но скорее хочу расширить любопытство и интуицию, и в творчестве обладать той же свободой, какую я имею в жизни. Например, под влиянием обстоятельств, я готовлю японскую пищу, китайскую, прованскую или блюда из Бордо или Италии; подобно этому, я исследую несколько последовательных или одновременных идей.

На большинстве фотографий невеста-холостячка прикрыта вуалью. Эта вуаль, которая прячет её от глаз до брачного благословения, определяет момент, когда брак еще не вступил в силу: вуаль заявляет обещание откровения и разоблачения. Эта тончайшая ткань, которую скоро поднимут и уберут, в данный момент творит чудо не просто не состоявшегося и ожидаемого, но даже запрета. Она выражает ощущение неповторимости, уникальности, нежной чувственности, мимолетного искушения, и означает непостоянство явлений. Итак, свадебное покрывало или вуаль, которая фигурирует в столь многих культурах, есть нечто большее, чем метафора девственности: это символ стирания и исчезновения, знак виртуальности и неуловимости.

Помимо исправлений ущербной индивидуальности, помимо поисков погребенного детства, кроме воспоминания о минувшем, мои изображения дают невидимому существу видимое выражение. Монохромность моих автопортретов, между видимым и невидимым, между появлением и исчезновением, между возникновением и устранением, пытается показать неуловимый взор разума, сознания. Думаю о высказывании из философии дзен: «гора похожа на гору». В традиции говорится, что один человек медитировал, сидя напротив горы. На первой стадии медитации, гора исчезает. На высочайшей стадии дзен гора снова появляется. Это момент, когда существо освобождено от мирских ограничений и сливается с миром.

Бесконечность цвета и бесконечность времени
Не ограничивая области цвета, стремление к монохромности подвергает чувствительность влиянию бесконечности цвета. Посредством безграничной череды слоёв монохромных оттенков и бледных тонов, одноцветность раскрывает множественную бесконечность цветовых пластов, которые взор неспособен сосчитать. Количество цветов, составляющих полихромное изображение, ограничено; их можно пересчитать. Напротив, одноцветность дает хроматическую бесконечность, которая является временнóй бесконечностью. Даже когда пристальный взгляд непрерывно созерцает бесконечность неброских оттенков одного и того же цвета, этот взгляд ничего не истощает с течением времени. Монохромность бесконечно эротична для глаза. Это чистый облик протяженности, в котором растворяются все образы и все повествования. Именно здесь, перед бесконечным цветом, взор открыт бесконечности времени.

Образ имеет тенденцию растворяться в монохромных оттенках одного цвета, который формирует изображение, одновременно преобразовывая его в нечто незавершенное. Эти изыскания монохромности - отражение последовательных моментов личности. На моих фотографиях, в тени непрямого и очень мягкого освещения, монохромные цвета плавают, подобно легчайшему оттенку акварели на поверхности воды.

источник: Kimiko Yoshida Marry Me! (2003)

Перевод – Е. Кузьмина © При использовании моих переводов обязательна ссылка на сайт http://elenakuzmina.blogspot.com/

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...