Thursday, October 21, 2010

Письмо Лауры Хаксли об умирании Олдоса/ Laura Huxley's Letter on Aldous' Passing

В 1960-х Олдосу Хаксли, автору знаменитого романа «Дивный новый мир», был поставлен страшный диагноз – рак гортани. Начиная с этого момента его здоровье стало неуклонно ухудшаться.
В ноябре 1963 Олдос – на смертном одре. Много лет, с тех пор, как в 1953 году опробовал действие мескалина, он был сторонником использования психоделических веществ. По просьбе умирающего мужа Лаура Хаксли ввела ему ЛСД.

Нижеприведенное письмо (подробный отчет о последних днях и часах жизни Олдоса Хаксли) написано Лаурой всего несколько недель спустя после смерти мужа и адресовано его старшему брату Джулиану (Julian Huxley) и его жене Джульетте.

6233 Mulholland Highway
Los Angeles 28, California

8 декабря 1963

Дорогие Джулиан и Джульетта,

Мне так много нужно рассказать вам о последней неделе, а особенно о последнем дне жизни Олдоса. То, что случилось, важно не только для нас, близких и любивших его. Это, по сути, итог, даже более того, продолжение его работы, и поэтому важно для человечества в целом.

Прежде всего я должна вас уверить с полной личной ответственностью, что Олдос сознательно не позволял себе мыслей о том, что он умирает, до самого дня своей смерти.
На уровне же подсознания это было; вы сами сможете убедиться, потому что, начиная с 15 ноября до 22 ноября, я записала большинство замечаний Олдоса на пленку; этим записям мы все будем бесконечно благодарны.
Олдос никогда не думал бросать писать, он диктовал или наговаривал заметки на магнитофон. Диктограф он использовал только чтобы читать стихи или литературные отрывки; он прослушивал эти записи в спокойные минуты по вечерам, готовясь ко сну.
У меня уже много лет был магнитофон, я пыталась иногда использовать его, но он был слишком громоздок, в особенности теперь, когда мы всё время проводили в спальне, где кровать заставлена больничным оборудованием. (Мы обсуждали покупку маленького магнитофона, но здешний рынок забит транзисторными приемниками, в большинстве своем низкокачественными. У меня не было времени заниматься этим, и, как и многое другое, это осталось в списке вещей, которые мы намеревались сделать).

В начале ноября, когда Олдос был в больнице, был мой день рождения, и Джинни, внимательно изучив все устройства, подарила мне самое лучшее – маленький прибор, легко управляемый и практически незаметный. 
[Джинни – Вирджиния Пфайффер, близкая подруга Лауры, в доме которой жили супруги Хаксли. У Вирджинии было двое приёмные детей. Она поддерживала интерес Лауры к работе с детьми; позднее Лаура создала фонд «Дети: Наша основная инвестиция» (Children: Our Ultimate Investment). Подробнее здесь – Е.К.] Потренировавшись несколько дней, я показала его Олдосу, которому устройство очень понравилось. Так что, начиная с 15 числа, мы каждый день пользовались им, записывая сны и заметки для будущих работ Олдоса.

Период с 15 по 22, как мне кажется, отмечен для Олдоса интенсивной умственной деятельностью. Мы постепенно уменьшили количество транквилизаторов, которые он принимал четыре раза в день, - лекарство называлось Sperine и похоже, как я понимаю, на Thorazin. Мы снизили количество этих лекарств почти до нуля, используя только болеутоляющие, наподобие Percodon, немного Amitol и что-то против тошноты. Ему также делали несколько уколов по полкубика Dilaudid, производного от морфина, спровоцировавшего многочисленные сновидения, - некоторые из них вы услышите на пленках. Доктор говорит, что это влияние морфина.

Но вернемся к предмету моего письма. В этих сновидениях, как и порой в его беседах, становилось ясно и очевидно, что подсознательно он знал, что умирает. Но ни разу он не заговорил об этом прямо. Это не имеет ничего общего с предположением некоторых из его друзей, будто тем самым он хотел избавить, защитить меня. Дело не в этом, потому что Олдос никогда не умел играть, притворяться, произнести хоть слово лжи; он был органически неспособен солгать, и если бы он действительно хотел избавить меня, он наверняка сказал бы об этом Джинни.

В последние два месяца я предоставляла ему ежедневную возможность поговорить о смерти. Конечно, это всегда можно было использовать двояко: или в пользу жизни, или в пользу смерти, и он всегда выбирал жизнь.
Мы прочли весь мануал доктора Лири, извлеченный из тибетской Книги мертвых (A manual based on the Tibetan Book of the Dead - By Timothy Leary). Он даже шутливо говорил: не забудь напомнить мне его комментарии, вместо чтения об ЛСД сессиях доктора Лири и описаний возвращения к жизни участников этих сессий.
Это верно, Олдос иногда говорил нечто вроде «Если я выкарабкаюсь», касательно своих писательских замыслов, рассуждал, когда у него появятся силы для работы, и появятся ли они вообще. Его разум был очень деятелен, казалось, что этот Dilaudid стимулировал какой-то новый уровень, который у него бывал активен не так часто.

В ночь накануне смерти (ночь четверга) около восьми часов у него вдруг возникла идея. «Дорогая, - сказал он, - только что мне пришло в голову, что я навязываю Джинни необходимость держать такого больного как я в доме с двумя детьми – это же истинное наказание». Джинни не было дома в этот момент, и я сказала: «Ладно, когда она вернется, я ей об этом скажу. Будет повод посмеяться».
«Нет, - возразил он с необычной настойчивостью, - нужно что-то предпринять по этому поводу». «Ну, ладно, вставай. Поедем в путешествие», - говорю я, стараясь поддерживать шутливый тон. «Нет, серьезно. Следует об этом подумать. Все эти сиделки в доме. Мы можем снять квартиру на это время. Только на это время».

Было совершенно понятно, чтó он имел в виду. Безошибочно понятно. Он считал, что может проболеть еще три или четыре недели, а потом вернётся и снова начнёт нормальную жизнь.
Эта мысль о начале его нормальной жизни возникала постоянно.
В последние три-четыре недели он был в смятении от собственной слабости, когда понял, сколько потеряно и как долго займет возвращение к нормальному состоянию. И вот в ту ночь четверга он с необыкновенной энергией заговорил о квартире, но несколько минут спустя и весь последующий вечер я чувствовала, как он затихает; он очень быстро ослабел.
О питании речи почти не было. Он съедал несколько ложек жидкости или пюре, но каждый раз, когда он что-то проглатывал, начинался кашель.

В четверг вечером я позвонила доктору Бернштейну, и сказала, что пульс крайне участился – 140, у него началась небольшая лихорадка, и все мысли были о неминуемой смерти.
Оба, сиделка и врач, сказали, что ничего страшного, но, если я так хочу, доктор приедет осмотреть больного этим вечером.
Потом я вернулась в комнату Олдоса, и мы решили сделать ему укол Dilaudid. Было около девяти, он заснул, и я попросила доктора приехать утром. Олдос спал до двух часов ночи, потом был еще один укол, и я увидела его в 6:30 утра. Снова я почувствовала, что жизнь покидает его; что-то было еще больше не так, как обычно, хотя точно сказать, чтó именно, я не могла.
Немного позже я послала вам, Мэттью с Эллен [сын и невестка Олдоса Хаксли – Е.К.] и моей сестре телеграммы. Затем, часов в девять утра, Олдос вдруг стал очень воздужденным, очень расстроенным, пришел в отчаяние. Он все время хотел, чтобы его передвинули. Всё было не так. Примерно в это время пришел доктор Бернштейн и решил сделать ему укол, который раньше делал один раз – что-то внутривенное, вводится очень медленно. На то, чтобы сделать укол, ушло пять минут; это лекарство расширяет бронхиолы, облегчая дыхание.
Этот препарат причинил Олдосу неудобства в прошлый раз, где-то три пятницы назад, когда у него был приступ, о котором я вам писала. Однако в тот раз лекарство помогло.

Теперь всё было плохо. Он не мог говорить, чувствовал себя ужасно, всё было не так, ни одно положение тела его не устраивало. Я попробовала спросить Олдоса, что происходит. Ему было трудно говорить, но он сумел произнести: «Даже когда пытаюсь тебе что-то сказать, мне становится хуже...». Он постоянно требовал, чтобы его передвинули: «Подвиньте меня. Подвиньте мои ноги. Переложите мои руки. Передвиньте кровать». Это была такая кнопочная кровать, которая поднимается и опускается в изголовье и ногах, и я время от времени поднимала и опускала его, нажимая на кнопку. После очередного передвижения, кажется, пришло облегчение. Но слабое, очень слабое.

Внезапно (было, наверное, около 10), он едва мог говорить и показал, что ему нужен блокнот для письма. И впервые он написал: «Если я умру», и дал указания по поводу завещания.
Я знала, о чем он. Он подписал завещание, как я вам говорила, с неделю назад, и в нём страхование жизни переходит от меня к Мэттью [сын Олдоса Хаксли от первого брака с Марией – Е.К.]. Мы говорили о получении бумаг, которые страховая компания только что выслала, и которые прибыли буквально несколько минут назад.
Писать ему было очень, очень трудно. Розалинд и доктор Бернштейн были тут же и старались понять, чего именно хотел Олдос. Я сказала ему: «То есть, ты хочешь убедиться, что страхование жизни перенесено с меня на Мэттью?» Он ответил: «Да». – «Бумаги по переводу страховки только что пришли. Если хочешь подписать их – подпиши. Но в этом нет необходимости, потому что юридически ты уже оформил это в завещании».
Он с трудом выдохнул от облегчения, что подписывать ничего не нужно. За день до этого я просила его подписать какие-то важные бумаги, а он ответил: «Давай немного подождем,» - и кстати, теперь он часто говорил, что не в силах что-либо делать.
Если его просили поесть, он говорил: «Давайте подождем немного», а когда я в четверг просила его подписать важные бумаги, он тоже отвечал – «Немного подождем».
Он хотел написать вам письмо, - «в особенности по поводу книги Джульетт, она чудесная», повторял он несколько раз. А когда я предлагала ему это сделать, отвечал: «Конечно, только чуть позже» - таким усталым голосом, совершенно непохоже на его обычное поведение. И вот, когда я сказала, что подписывать нет необходимости и что всё в порядке, он вздохнул с облегчением.

«Если я умру». В первый раз он сказал это относительно СЕЙЧАС. Он написал это. Я знала и чувствовала, что впервые он смотрел на это прямо.
За полчаса до этого я вызвала Сидни Коэна (Sidney Cohen), психиатра и одного из новаторов в использовании ЛСД. Я спросила, давал ли он когда-либо ЛСД человеку в таком состоянии. Он сказал, что делал это дважды – в первом случае это принесло некое примирение со смертью, во втором никаких изменений не произошло.
Я спросила, советует ли он дать это Олдосу в его состоянии. Рассказала, что несколько раз в течение последних двух месяцев предлагала Олдосу ЛСД, но он всегда отвечал, что предпочитает подождать, пока ему станет получше. Доктор Коэн сказал: «Не знаю. Не думаю. А что думаете вы?» Я ответила – не знаю, следует ли мне снова предложить ему?
Он ответил: «Я бы предложил в очень завуалированной форме, например: Что ты думаешь о приеме [когда-нибудь в будущем] ЛСД?»
Подобный расплывчатый ответ - обычное дело среди тех работающих в данной области, кому я задавала вопрос: «Даёте ли Вы ЛСД пациентам в крайних случаях?»
Единственное определенное упоминание, которое мне известно в этой связи, - «Остров».

Я поговорила с Сидни Коэном около 9:30.
Состояние Олдоса стало тем временем смутным и крайне мучительным физически; он был очень взволнован тем, что не может высказать того, что ему нужно, – а я не могу его понять.
В какой-то момент он сказал что-то, чего никто не смог мне объяснить: «Кто это ест из моей тарелки?» Я не знала, что это значит – не знаю и теперь. Я спросила его об этом. Он сумел изобразить подобие хитрой улыбки и произнес: «О, пустое, просто шутка».
А затем, чувствуя, что мне необходимо знать хоть что-нибудь, чтобы я смогла помочь, он сказал с непередаваемой мукой: «Начиная с определенного момента невозможно рассказать больше...»
Тогда я поняла: он знает, что уходит. Тем не менее его неспособность выразить свои мысли была только мускульной – его разум был ясен и, я это чувствовала, в стадии активности.

После этого (не знаю, который был час) он попросил свой блокнот и написал: «Попробуй ЛСД 100 внутривенно».
Хотя, как видите из фотокопии, это было не вполне отчетливо, я поняла, чтó он имел в виду. Я попросила его подтвердить.
Вдруг что-то стало мне очень понятным.
Я знала, что мы снова вместе, после этих пыточных разговоров последних двух месяцев. Я знала тогда, знала, чтó следует сделать. Я быстро прошла к шкафу в другой комнате, где был доктор Бернштейн и где по телевизору только что сообщили о том, что в Кеннеди стреляли.
Я взяла ЛСД и сказала: «Я собираюсь сделать ему инъекцию, он просит об этом». Доктор на мгновение взволновался, вы ведь отлично знаете тревогу медиков по поводу этого препарата. Потом сказал: «Хорошо. На этом этапе разницы уже нет».
Но чтó бы он ни ответил, никакие «власти», даже целая армия «властей» не могли бы меня остановить.

Я пришла в комнату Олдоса с пузырьком ЛСД и приготовила шприц. Доктор спросил, не хочу ли я, чтобы укол сделал он, – может, потому что увидел мои дрожащие руки. Его вопрос заставил меня заметить эту дрожь в руках.
Я сказала: «Нет, я должна сама это сделать». Я постаралась успокоиться, и когда делала Олдосу укол, руки мои были тверды.
Потом на нас обоих снизошло какое-то облегчение.
Думаю, было 11:20, когда я сделала ему первый укол 100 микрограмм. Я села у его постели и сказала: «Дорогой, возможно, немного позже я тоже это приму. Ты хотел бы, чтобы я потом это приняла?» Я сказала «немного позже», потому что не знала, когда смогу или должна принять ЛСД; на самом деле, возможно, мне не стоило бы даже упоминать об этом.
И он показал – «да». Нельзя забывать, что к этому времени он говорил очень, очень мало. Тогда я сказала: «Хочешь, чтобы Мэттью тоже это принял?» Он ответил «Да». «А Эллен?» - «Да». Потом я назвала двух-трех людей, которые работали с ЛСД, а он сказал: «Нет, нет, баста, баста». Я спросила: «А Джинни?» И он ответил – «да», очень настойчиво. Потом мы замолчали. Я просто сидела некоторое время молча.

Олдос больше не был таким возбужденным физически. Казалось – я чувствовала, - что он знает, мы оба знали, чтó делаем, и это было огромным облегчением для него.
Иногда во время болезни я видела его очень подавленным, если он не знал, чтó делать – но потом, даже если впереди ждала операция или рентген, он вдруг совершенно преображался. Появлялось огромное чувство облегчения, и он больше ни о чем не беспокоился, он говорил – «давай сделаем это», он был освобожденным человеком.
И теперь у меня было похожее ощущение: решение принято, он, как всегда, быстро принял решение.
Он внезапно осознал факт смерти, он принял это лекарство, эту мокшу, в которую верил.

[Прим. автора блога:
Мо́кша (санскр. «освобождение») или му́кти - в индуизме и джайнизме — освобождение из круговорота рождений и смертей (самсары) и всех страданий и ограничений материального существования. В философии индуизма, понятие «мокши» рассматривается как возвышенное, трансцендентное состояние сознания, в котором материя, время, пространство и карма, также как и другие элементы эмпирической реальности, рассматриваются как майя.
**
Из романа «Остров»: «Мы же называем это препаратом мокша - проявителем реальности, пилюлей красоты и истины. Непосредственный опыт подтверждает, что эти имена даны препарату заслуженно. Однако наш юный друг никогда не применял мокша-препарат, и его невозможно уговорить даже попробовать. Для него это наркотик, а к наркотикам порядочные люди не прикасаются. ...Вы утверждаете, что препарат мокша заставляет молчащие участки мозга производить субъективные впечатления, которые люди называют "мистическим опытом". А я полагаю, что мокша-препарат, воздействуя на эти участки, открывает что-то вроде протока, через который Сознание (с большой буквы) в большем объеме притекает в сознание (с маленькой)».
**
..."сома" из романа "Дивный новый мир" и препарат "мокша" в "Острове" - галлюциногены, по действию подобные ЛСД, мескалину и псилоцибину. В романе препарат "мокша" дает обитателям Острова возможность пережить мистические озарения и освобождает их от страха смерти, предоставляя одновременно возможность жить более полной жизнью. В одном из писем к Хамфри Осмонду, написанном еще в феврале 1958 года, Хаксли ясно излагает свою идею серьезно рассмотреть возможность приема ЛСД умирающими:
«...и еще один проект: введение ЛСД неизлечимым раковым больным в надежде, что это позволит сделать процесс смерти более духовным и менее физиологичным».
Согласно сведениям, полученным от Лауры, Олдос Хаксли упоминал по нескольким поводам, что «предсмертные обряды должны усиливать, а не ослаблять сознание, подчеркивать, а не уменьшать человечность»//буддизм. В 1963 году, сам умирая от рака, он продемонстрировал серьезность своей идеи.]

Он делал то, о чем писал в «Острове», и я чувствовала, что ему интересно, спокойно, что пришло облегчение.

Спустя полчаса выражение его лица начало немного меняться, я спросила – чувствует ли он действие ЛСД, он показал – нет.
И всё же, думаю, что-то к тому времени произошло. Это была одна из характерных особенностей Олдоса. Он всегда откладывал признание эффекта любого лекарства, даже если он был налицо, пока этот эффект не становился ярко выраженным. А до тех пор он его отрицал. Сейчас выражение его лица становилось таким, как всегда, когда он принимал «мокшу», когда беспредельное выражение полного блаженства и любви накрывало его. Однако по сравнению с тем, каким его лицо было пару часов назад, было иначе, была перемена.
Я подождала, пока пройдет еще полчаса, а потом решила дать ему еще 100 мкг. Я сказала о своем намерении, и он молча согласился. Я сделала другой укол, и начала говорить с ним. Теперь он был очень спокоен, очень тих, его ноги начали холодеть; выше и выше – я видела лиловые участки цианоза.

Потом я начала говорить с ним: «Легко и свободно...».
Нечто подобное я говорила ему в последние недели, перед тем, как он засыпал, но теперь я повторяла это более убедительно, более настойчиво: «Милый мой, иди, иди, позволь себе идти, вперед и вверх. Ты идешь вперед и вверх, ты идешь навстречу свету. Добровольно и осознанно ты идешь; охотно и осознанно; и ты делаешь это прекрасно; ты делаешь это так прекрасно – ты движешься навстречу свету, ты идешь навстречу великой любви; ты идешь вперед и вверх. Это так легко; так прекрасно. Ты делаешь это замечательно, так легко. Свет и свобода. Вперед и вверх. Ты идешь к любви Марии и к моей любви. Ты идешь навстречу большей любви, чем та, которую ты когда-либо знал. Ты идешь к лучшей, величайшей любви, и это легко, так легко, и ты делаешь это прекрасно».

Думаю, я начала говорить с ним, когда было около часа или двух ночи. Мне было трудно следить за временем. В комнате находились сиделка, Розалинд, Джинни, двое врачей – доктор Найт и доктор Катлер. Они были как-то в стороне от постели.
Я была близко, близко к его ушам; надеюсь, говорила я четко и понятно. Один раз я спросила его: «Ты слышишь меня?» Он сжал мою руку. Он слышал меня.
Мне хотелось задать еще вопросы, но утром он умолял меня не спрашивать больше ничего; было просто общее ощущение, что всё сделано правильно.
Я не решилась спрашивать, беспокоить, и единственный мой вопрос был: «Ты меня слышишь?»
Может быть, мне стоило задать больше вопросов, но я не задавала.

Позже я повторила тот же вопрос, но его рука уже не двигалась. Теперь, с двух часов до времени смерти, которая наступила в 5:20, царил полный покой. Кроме одного момента. Было около 3:30 или 4 часов ночи, когда по его нижней губе я поняла, что началась битва. Его нижняя губа задвигалась, словно сражаясь за воздух. Тогда я стала говорить с ним еще более настойчиво: «Это легко, ты прекрасно справляешься, добровольно и сознательно, в полном осознании, в полном сознании, дорогой, ты идешь к свету». Я повторяла эти или похожие слова в течение последних трех или четырех часов.
Порой эмоции захлёстывали меня, но если это случалось, я отходила от постели на две-три минуты и возвращалась, только полностью освободившись от эмоций.
Подергивание нижней губы длилось совсем недолго, и казалось, отвечало на то, что я говорила. «Легко, легче, ты делаешь это прекрасно, охотно и сознательно, идя вперед и вверх, легко и свободно, вперед и вверх, к свету, в свет, в совершенную любовь».
Подергивание прекратилось, дыхание становилось медленней и медленней, не было абсолютно никаких признаков судорог, борьбы, просто дыхание становилось всё более и более медленным, и еще более медленным – и в 5:20 дыхание прекратилось.

Утром меня предупреждали, что ближе к концу могут случиться конвульсии, судороги, приступы удушья, звуки. Меня старались подготовить к ужасным физическим реакциям, которые обычно происходят.
Ничего такого не было. Прекращение дыхания было совсем не трагичным, это произошло так медленно, так тихо, будто музыкальное произведение завершается a sempre piu piano dolcemente.
У меня даже возникло чувство, что последний час дыхания был просто условным рефлексом тела, привыкшего делать это в течение 69 лет, миллионы и миллионы раз.
Ощущения, что это был последний вздох, что душа отлетела, не было.
Душа тихонько уходила на протяжении последних четырех часов.
В эти часы в комнате находились два врача, Джинни, сиделка, Розалинд Роджер Гопал (Rosalind Roger Gopal) – вы знаете, она большой друг Джидду Кришнамурти (Jiddu Krishnamurti), и директор школы в Оджай, Калифорния, для которой Олдос так много сделал.
Они, кажется, не слышали того, что я говорила. Мне казалось, что я говорю достаточно громко, но они сказали, что ничего не слышали. Розалинд и Джинни время от времени подходили к постели и держали руку Олдоса. Все пятеро сказали, что это была самая безмятежная, самая прекрасная смерть. Оба врача и сиделка говорили, что никогда не видели, чтобы человек в подобном физическом состоянии уходил совершенно без боли и борьбы.

Мы никогда не узнаем, принимали ли желаемое за действительное, или всё так и было на самом деле, но, несомненно, все внешние признаки и внутреннее чувство указывали на то, что всё было прекрасно, мирно и легко.

И сейчас, после того, как я несколько дней пробыла в одиночестве, и меня меньше донимали эмоции других людей, смысл, значение этого последнего дня становится всё более ясным и всё более и более важным. Думаю, Олдос (и, разумеется, я тоже) был потрясен тем, что написанное им в «Острове» не воспринималось всерьез. К нему относились как к произведению научной фантастики, тогда как это не было фантастикой, поскольку каждый из путей существования, описанный им в «Острове», был не продуктом его воображения, но был так или иначе опробован в нашей собственной повседневной жизни.
Если люди узнáют о том, как умирал Олдос, это может разбудить их сознание, их понимание того, что не только этот, но и многие другие факты, описанные в «Острове», возможны здесь и сейчас. То, что Олдос, умирая, попросил мокшу, является подтверждением его работы, и тем самым знáчимо не только для нас, но и для всего мира.
Разумеется, некоторые скажут, что он всю жизнь был наркоманом и кончил как наркоман. Но это история о том, как Хаксли прекратили неведение - до того, как неведение смогло остановить Хаксли.

Даже после нашей переписки на эту тему, меня одолевали сомнения, оставлять ли Олдоса во тьме по поводу его состояния. И дело даже не в этом. В конце концов, он ведь писал и говорил о смерти. Просто ему следовало позволить уйти незнающим. Он абсолютно доверял мне – он, видимо, считал само собой разумеющимся, что, подойди смерть близко, я наверняка бы сказала и помогла ему. Так что моё облегчение из-за его внезапного пробуждения и быстрого смирения с этой мыслью – безгранично.
Вы ведь тоже так чувствуете.

И вот, должно ли подобное умирание остаться нашим и только нашим облегчением и утешением, или другие люди тоже должны извлечь из этого выгоду? Как вы думаете?

Источник (там же можно увидеть оригинал письма)

Перевод – Е. Кузьмина © http://elenakuzmina.blogspot.com/

2 comments:

Элим said...

Спасибо за ваши переводы и выбор материала.

Не могу не обратить ваше внимание на Douglas Rushkoff. Если его мысли окажутся созвучными вашим, было бы интересно увидеть на этих страницах переводы из его книг или статей.

LenKa leSoleil said...

Материал подбирается сам - сначала фразы Хаксли, которых больше нигде по-русски не нашла; потом судьба его Лауры, её письмо...

Встречная благодарность за ссылку - очень интересно. У меня уже целый список интересного в ожидании своего часа; к сожалению, времени на всё не хватает. Но надеюсь, когда-нибудь руки дойдут.

Спасибо, что читаете.

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...