Thursday, January 14, 2010

Глазавораживающе. Интервью Кимико Ёсида / Eyemazing. Meeting with Kimiko (2006)

Кимико Ёсида (2007):

«Всё, что не я – вот что меня интересует.
Каждая фотография – это церемониал исчезновения. Мои автопортреты – это остановившаяся жизнь, натюрморты. То, что показываю я – подобино трупу. Для воссоздания особенного освещения в традиционных японских домах, того нежного света, который описал Танидзаки в своей «Похвале тени» (Tanizaki, In Praise of Shadows), я создаю мягкий свет, обычно используемый профессионалами для съемки объектов. Я фотографирую натюрморт собственного тела в виде трупа».

«Показывать вовсе не значит выставлять нашему взгляду всё. Смотреть – означает видеть нечто, ускользающее от пристального взора; изображение всегда оставляет место желать большего. То, что пристальный взгляд видит в изображении – совсем не то же самое, на что брошен этот взгляд. Именно отсутствие чего-то в изображении притягивает взор. Произведение искусства – симптом, имеющий успех, преображенный, трансформированный. Искусство – это то, что трансформирует».

«Автопортрет это не отражение личности, но её образа, представление о личности».

из статьи

**

Глазавораживающе. Встреча с Кимико Ёсида

by Barbara Oudiz, Eyemazing, 2006


«Когда я уехала из Японии, я научилась двум вещам: говорить «нет» и говорить «я». Я позволила себе стать художницей», - рассказывает Кимико Ёсида, сидя в своей снежно-белой квартире, расположенной в парижском округе Бастилия. Окруженная десятками своих крупноформатных квадратных фоторабот, Кимико говорит о том, как она приехала во Францию в 1995 году, победив в конкурсе, предоставившем ей право годичного обучения в Ecole Nationale Supérieure de la Photographie в Арле. К тому времени она уже два года изучала фотодело в Японии: «Я всегда была гадким утенком. Я всегда была другой, отличалась от остальных. Давление, необходимость приспосабливаться, соответствовать группе были столь сильны, что мне просто необходимо было бежать. Я чувствовала, что иначе мне придется покончить с собой».

Но это не значит, что во Франции всё сразу стало замечательно и легко. «Приехав в Арль, я ни слова не могла сказать по-французски. Каждый день я плакала. Единственным моим другом был мистраль, ветер, дующий в Провансе».

А сейчас за обедом с нами её муж, искусствовед и куратор Жан-Мишель Рибетт (Jean-Michel Ribettes). Он одобрительно хвастается всемирной славой жены, а также её недавними достижениями: невероятно успешной выставкой на ярмарке Art Paris в марте 2006 года, где Кимико продала 72 свои работы, поставив рекорд для этой ярмарки. Даже истощенный борьбой с противниками премьер-министр Франции Доминик де Вильпен (Dominique de Villepin) выкроил время и приобрел одну из фоторабот, The Kayapo Txukahamae Bride.

Со времени переезда во Францию Кимико научилась говорить «я», однако не дайте себя одурачить десятками автопортретов, которые она здесь создала. Эти автопортреты, или натюрморты (дословно по-английски – «замершая жизнь»), как она предпочитает их называть, ничего не говорят о Кимико или её жизни; они говорят совсем о другом. Скромно, своим мягким и чуть неуверенным французским, Кимико рассказала нам о том, как она воспринимает собственные работы и какие символы спрятаны под их поверхностью.

Вы говорите, что ваши автопортреты вовсе не то, чем кажутся. Что они значат для вас?

Кимико Ёсида: С каждой создаваемой мною фотографией я совершаю церемонию исчезновения. На самом деле я фотографирую не себя. Я делаю снимок трупа. Мои работы говорят о смерти, но в них нет страдания. С технической точки зрения, каждая работа – это натюрморт. Я использую очень слабый непрямой свет – две вольфрамовые лампы – которые традиционно используют при съемках натюрмортов. Это создаёт изображение очень небольшой глубины. Мои автопортреты – это натюрморты. Я исчезаю на фоне. В моей работе нет поиска личности, индивидуальности. Я знаю, что личности не существует. Есть только бесконечные пласты «меня». Если я буду снимать их один за другим, как кожуру с луковицы, под ними ничего не окажется. Поэтому я назвала свою выставку в израильском музее (Israel Museum) в Иерусалиме, прошедшую прошлой зимой, «Всё, что не я».

Жан-Мишель Рибетт: Исток любого искусства – в погребальных, траурных традициях, берущих начало с египетских пирамид. Минималистичный и формальный метод Кимико помогает ей держаться на расстоянии от смерти. В ёе работах нет экспрессионизма или пафоса, они не вызывают печали.

Какие аспекты своих работ вы считаете типично японскими?

Кимико Ёсида: Моё использование освещения. Я обладаю типично японской восприимчивостью к тому, каким образом свет падает на предметы. Это мягкий, нежный свет, вызывающий в памяти древнюю японскую живопись. Никаких теней, контраста, всё очень плоское. В Японии двери домов делают из бумаги, и они пропускают в дом нежный, мягкий свет. Не используя контраст, я достигаю чрезвычайно точной и изящной цветовой палитры. Можно понять, что мой белый цвет – это вовсе не белый. Это градации белого, составленные из тысячи цветов.

Ваш выбор монохромной палитры, наверное, наиболее характерная черта ваших работ. Каковы истоки этого выбора?

Кимико Ёсида: Основная причина, по которой я выбрала монохромную палитру – выражение бесконечности времени, безвременности. Люди часто удивляются, когда узнают, что я не пользуюсь компьютерами или фильтрами для достижения монохромного эффекта. В традиционном цветном изображении вы можете посчитать цвета; они избыточны и крикливы. Монохромное изображение предлагает медитативное молчание.

Но когда вы приблизитесь к моим работам, то обнаружите в них детали, произрастающие из того, что казалось монохромной, плоской поверхностью. Поэтому я покрываю свои работы органическим стеклом, чтобы уловить отражения людей и окружающих их предметов.

То, как вы используете макияж и грим, тоже работает на создание монохромного изображения и отображение самоуничтожения, самозачеркивания?

Кимико Ёсида: Да. Основа японской культуры связана с идеей исчезновения. В отличие от Запада, мы используем макияж для того, чтобы исчезнуть, чтобы стереть собственную личность. Основная идея моего макияжа связана с традиционным использованием гейшами призрачно-белого грима под названием doran. Он оставляет видимыми только очертания глаз и яркие красные губы.

В Японии макияж не считают чем-то, призванным сделать женщину красивее. Скорее, это способ трансформировать её в некую абстрактную женщину. Она превращается в «идею женщины», а не в «идеальную женщину». Это путь умирания.

Благодаря моим знаниям и опыту в области моды, у меня отличная память на цвет. Я могу отыскать точно такой же цветовой нюанс в одежде, используемой в качестве фона, и в гриме, который кладу на лицо. Так что я буквально таю, растворяюсь на их фоне.

Какое влияние на ваши работы оказала Франция или Европа в целом?

Кимико Ёсида: Моё знакомство с европейской культурой оказалось невероятным шоком. Жан-Мишель познакомил меня с искусством барокко, и это имело очень важное воздействие на меня лично и на мои работы. Несколько лет назад он отвез меня в Венецию, и мы побывали в тысяче церквей. Он пытался объяснить мне символику и эстетику барокко, но я не понимала ни слова. Я была так напугана и подавлена, что плакала, когда мы уезжали. Позже он принес мне иллюстрированную Библию для детей. Я всю её прочла, и когда в прошлом году мы снова приехали в Венецию, это было невероятно: внезапно я всё поняла! Я поняла, что барокко – превосходное средство искушения, обольщения, но его насыщенность в пространстве была полной противоположностью японской эстетике дзен. Я знала, что обязательно использую влияние барокко, и сделала его ближе к основам философии дзен. Эти переживания и опыт привели меня к созданию в 2001 году портретов «Овдовевшая невеста» (The Widowed Bride) и «Невеста в стиле барокко» (The Baroque Bride).

Какие конкретные проявления это знакомство нашло в ваших работах?

Кимико Ёсида: Я чувствовала, что связала узами брака «искушение» барокко и идею «вычитания» в искусстве дзен. Мои работы – между абстрактным и фигуральным. В отличие от насыщенности пространства, присущего стилю барокко, мой минималистичный подход выражает нематериальное. Это отсутствие и самоуничтожение, стирание самости. Я не наполняю пустоту, но опустошаю полное! Я использую камеру Hasselbad 6×6 для получения квадратного формата, который в дзен-буддизме символизирует стабильность. Ближе всего я соответствую стилю барокко на своих выставках: там я полностью насыщаю пространство, располагая свои работы очень близко друг к другу.

В вашей работе под названием Томбо (Tombeau) вы впервые объединили множество изображений небольшого формата, вместо создания одного крупноформатного. Как возникла идея?

Кимико Ёсида: На создание этого произведения меня натолкнуло недавняя поездка в Рим. Там я увидела надгробие кардинала Барберини, датированное XVII веком. Это было удивительно простое надгробие. На нем высечены всего три слова: Pulvis, Cinis et Nihil — «Пыль, прах и ничто». Иными словами, говорится только об отсутствии и самостирании, уничтожении. Ни человека, ни времени. Это надгробие возникло в зените эры барокко – и тем не менее оно было абсолютно анти-барочным!

Я восстановила слова, которые были на надгробии, а затем сделала буквы в виде красных пластинок венецианского стекла, чтобы они по размеру были точно как моё лицо. Используя красный фон и макияж, я сфотографировала себя лежащей, словно в могиле, держа на лице пластинку с каждой буквой.

Недавно вы создали произведения, очень японские по тематике, включая цветущую сакуру и зеленый чай.
Кимико Ёсида: Я сделала портреты «Невеста сакура» (The Sakura Bride) и «Невеста зеленый чай» (The Green Tea Bride) для выставки Parcours Saint-Germain des Près, которая прошла весной в различных роскошных бутиках Парижа. Темой шоу была парфюмерия. Два упомянутых портрета висели в витрине магазина Arthus Bertrand. Специально для этого события я создала духи под названием «Сакура», что по-японски значит «цветение вишни». Фотопортреты призваны напомнить аромат цветущей вишни и зеленого чая, эти два нежных и сладких запаха очень хорошо знакомы всем японцам. Мои любимые японские сладости были завернуты в листья вишневого дерева. Шоу включало в себя видеоинсталляции и прозрачные столы с использование оргстекла, стекла и зеркал, а также шелковых экранов с изображением вишневых деревьев, напоминающих об осыпающихся в пруд лепестках сакуры. Всё это создавалось комбинированием идей и слов о Японии, существующей в моем воображении.


Ваше изображение также было представлено, на прозрачном столе, на шелковом экране...

Кимико Ёсида: Для этого я использовала бесцветные чернила. Они почти исчезающие, как пар на стекле в ванной комнате. Я назвала это Автопортрет, выполненный пáром (Steam Self Portrait). И снова я смешивала элементы европейской и дзен культур. Череп в западной культуре символизирует смерть и тщетность, тогда как вишневое дерево в японской культуре – символ смерти самурая. Самурай похоронен у подножия вишневого дерева, и его душа каждую весну возрождается.

источник

Перевод – Е. Кузьмина © http://elenakuzmina.blogspot.com/

No comments:

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...