Thursday, March 12, 2009

Искусство утраты любви: Мазахиса Фуказа /Masahisa Fukase: The art of losing love

Наверное, трудно жить с фотографом.

Во-первых, кажется, что за тобой вечно шпионят, пытаясь застать неожиданно; что постоянно присутствует глаз, ожидающий поймать «настоящую-непринужденную-тебя», это вечное наблюдение. Лишь позднее понимаешь, что не твою сущность пытается поймать фотограф и извлечь эссенцию, покопаться до сути, - свою. Что каждое указывающее на тебя изображение на самом деле - только сублимированное представление о себе, и что когда указывают и щелкают в твоем направлении – это на самом деле только отражение себя, иногда искривлённое, иногда вверх тормашками.

(на фото справа -
Фуказэ Мазахиса, автопортрет)


Итак, это извращенный вид внимания: смотрят на тебя, чтобы получше взглянуть на себя. Разве вы не знали, что важнейшая составляющая фотокамеры - зеркало установленное внутри?

Являются ли все снимки тех, кого любят фотографы, своего рода расширенной визуальной автобиографией? Насколько наша концепция мира зависит от того, как сильно мы любим? Определяет ли динамика выбранных нами отношений нашу эстетику, по крайней мере, в отношении того, как мы её мысленно видим? И как мы выбираем партнеров? Выбираем ли того, кто сдерживает и контролирует нас взглядом на мир, дополняющим (не значит, что он такой же) наш собственный?

Или выбираем того, кто ниспровергнет наш, или же будет его постоянно испытывать? Или выбираем того, кого можем уловить лишь на некоторое время, зная, что любовь и жизнь (и фотография тоже) эфемерны и мимолетны?

Я размышляла о любящих фотографах и фотографиях, которые они делают в состоянии влюбленности. И еще про тень-близнеца: тот же фотограф, снимающий нечто после утраты любви. Что это такое - сделать утрату памятью? Очистить боль от печали и скорби? На фотографиях о потерях – совершилась ли утрата до того, как снимок был сделан? Или в процессе? В таком случае, фотография – свидетельство потери? И тогда являются ли эти фото самыми документальными из всех документальных изображений?

Самая известная работа Фуказы Мазахиса была сделана в таком неустойчиво-шатком состоянии утраты любви. В 1976 году, через 13 лет совместной жизни, жена Йоко ушла от него. Возвращаясь поездом в свой родной город Хоккайдо, Фуказа, наверняка будучи несчастным и мрачным, выходил на остановках и начинал снимать то, что в его, как и в других культурах, являлось символом дурных предзнаменований – воронов. Он стал буквально одержим этими птицами – их тьмой и одиночеством. Фотографии Фуказы изображают их в полете, согнувшимися на деревьях в сумерки, с посверкивающими глазами; и поодиночке, незабываемыми и депрессивными, мертвыми, в снежном холоде. В предисловии к книге «Вороны» ('Karasu' / Ravens), опубликованной в 1986 году, Акира Хасегава (Akira Hasegawa) пишет:  
«Можно сказать, что работы Мазахисы Фуказы достигли предельных высот, а также величайшей глубины. 
Одиночество, раскрывающееся в этой коллекции фотографий порой причиняет такую боль, что хочется отвести глаза».

Вот несколько снимков, изображающих ту, кто была его основным объектом до воронов, кто, можно сказать, привела его к более известной работе, к воронам Фуказы - фото его жены Йоко:
Фотографии Йоко, которые я видела, демонстрируют разнообразие настроений, наполненных как поверхностным, так и низвергающим смыслом. Здесь есть игривые, радостные фотографии.

Есть сардонический комментарий о восприятии (как фотография, где Йоко одетая в классическое кимоно, преклонила колена перед фотографиями себя самой на открытии курируемой Джоном Сваровски в MOMA в 1974 году выставки новой японской фотографии, где девушку полностью и откровенно игнорировали массы, пришедшие толкаться у снимков, сделанных с неё мужем, в честь которого, отчасти, была устроена выставка).

А есть еще фото, которые при всей своей обдуманности, говорят о власти и проекции, отображении больше, чем, возможно, представлялось самому Фуказе, когда их создавал.

О том времени Йоко говорила, что оно перемежалось «удушающей тусклостью, с вкраплениями неистовых и почти суицидальных вспышек деятельного возбуждения». В стремлении, как я это вижу, получить больший контроль над собственной жизнью, она покинула мужа в 1976 году.
Фуказа штопором вошел в глубокую депрессию, в течение долгих лет делал свой проект с воронами, вторично женился, развёлся, а потом летом 1992 года, спускаясь по лестнице бара, где имел обыкновение бывать, упал. Падение имело серьезные последствия, вызвало значительное повреждение головного мозга.

И остаток жизни Фуказа проводит в учреждении, где бессмысленна фотография, её история или его место в ней.
Йоко, теперь снова замужем, посещает Фуказу два раза в месяц. Она говорит: «Имея камеру перед глазами, он мог видеть. Без неё – нет. Он остаётся частью моей жизни, меня самой, поэтому я его навещаю».

Когда я на прошлой неделе читала о судьбе Фуказы, я чувствовала себя загнанной в угол. Пораженная сознанием того, что фотограф с таким ясным, отчётливым и прочувствованным вúдением преждевременно отстранен; всё, что он мог бы еще сказать, было отнято не только у него, но и у остального мира, который мог бы пережить это с помощью художника... Потом новый шок осознания – не бесповоротность смерти взяла его, но более темные воды разума, отсекшие его мысли и предпочтения как от него самого, так и от других...

Фуказа не имеет понятия, кем или зачем был Фуказа до того, как снял свои фотографии, или что можно обрести в процессе съемок. Его не заботит то, что произошло за целую жизнь и то, где он теперь. И далее, памятуя, насколько мучительной для него была утрата Йоко (несмотря на повторный брак, как говорят, он никогда не переставал тосковать по ней), - разум, погруженный теперь в забвение, может быть своего рода подарком, временным облегчением от слишком большого знания и слишком яркого вúдения.


источник

Перевод – Е. Кузьмина © При использовании моих переводов обязательна ссылка на сайт http://elenakuzmina.blogspot.com/

Wednesday, March 11, 2009

Фотограф Мазахиса Фуказэ. Биография, «Вороны» / Masahisa Fukase Karasu, Ravens

Мазахиса Фуказа / Fukase Masahisa (родился 25 февраля 1934 года на острове Хоккайдо, Bifuka, Nakagawa-gun, Hokkaido, Japan) – знаменитый японский фотограф.

Первые его работы не привлекли к себе особого внимания. А вот вторая серия фотографий, на которых автор изобразил свою жену, имела успех и принесла признание этим полным радости и жизни снимкам.

Последняя и самая известная фото-книга Мазахисы Фуказы называется «Вороны». Сделанные в Хоккайдо в 1976 году, в начале развода с женой, эти мрачные и волнующие снимки резко контрастируют с ранними работами фотографа.
Их публикация в 1986 году имела бешеный успех, как и последующий выпуск книги в 1991 году в Америке («Одиночество ворона» / "The Solitude of the Raven").

**

В книге «Вороны» ('Karasu' / Ravens), опубликованной в 1986 году, Акира Хасегава (Akira Hasegawa) пишет: «Можно сказать, что работы Мазахисы Фуказы достигли предельных высот, а также величайшей глубины. Одиночество, раскрывающееся в этой коллекции фотографий порой причиняет такую боль, что хочется отвести глаза».

**
Из предисловия к японскому изданию книги "Одиночество воронов" (Karasu, 1986):

«Наверное, это шедевр среди японских фото-книг. Книга Фуказы является «комбинацией яркого, в высшей степени личного, – с метафорическим, с аллегорией состояния его страны...
Как и на Западе, в Японии ворон – символ предвестия беды... Но если «Karasu» можно назвать горьким обвинением в адрес индустриальной страны, обесчеловеченной, жестокой и перерытой падальщиками капитализма, с небесами, отяжелевшими от загрязнений, - то это еще и великолепнейшая демонстрация того, как в фото-книге можно коснуться глубоко личного...
Крик отчаяния Фуказы – наверное, одна из наиболее романтичных фото-книг. Образы красивы, удивительны, неотступны, но в итоге столь запоминающейся делает книгу мастерство и ритм повествования Фуказы».

**
Мазахиса Фуказа «Одиночество воронов» / The Solitude of Ravens by Masahisa Fukase
Первое издание озаглавлено Karasu (Вороны) и опубликовано в 1986 году в Токио под редакцией Акиры Хасегава (Akira Hasegawa).

«В «Одиночестве воронов» работа Мазахисы Фуказы достигла предельных высот, а также величайших глубин. Одиночество, раскрывающееся в этой коллекции фотографий порой причиняет такую боль, что хочется отвести глаза». Так начинается послесловие Акиры Хасигавы к книге. Очень немного найдется книг фотографий, которые были бы печальнее, трагичнее и пронизаны бóльшим одиночеством, чем эта серия. Фуказа был известен своими полными радости снимками жены Йоко, но в 1976 году брак распался и эмоции фоторабот Фуказы изменились на прямо противоположные.

Отчаявшийся Фуказа оказался буквально одержим образом ворона своего родного острова Хоккайдо; снимки этих птиц, сделанные на протяжении 10 лет, составляют книгу «Одиночество воронов». Опубликованная в 1986 году в Японии, книга была переиздана в Соединенных Штатах в 1991 году. С этого момента Фуказа стал известен далеко за пределами родной страны.

Летом 1992 года фотограф, возвращаясь навеселе из бара, упал с лестницы. Падение вызвало повреждение головного мозга и кому – он пребывает в таком состоянии до сих пор.

Фото-книга, оставленная им, являет собой триумф фотоэкспрессионизма, рассказ человека, который ушел, обратился в себя, оставляя позади безупречные, чистые образы личного горя.

И ворон, неподвижный, все еще сидит на бледном бюсте Паллады,
как раз над дверью моей комнаты,
и глаза его смотрят, словно глаза мечтающего дьявола;
и свет лампы, падающий на него, бросает на пол его тень;
и душа моя из круга этой тени, колеблющейся по полу,
не выйдет больше никогда!

«Ворон» Эдгар Аллан По

Ворон – создание, отягченное приписываемым ему смыслом. «Ворон» Эдгара Аллана По, чьи «глаза кажутся глазами мечтающего демона», являл собой противостояние тьмы и света. В единственной птице сосредоточено опасное одиночество, а в стае, отягчающей собою небеса, - великое уныние. Взгромоздившись на длинное и тонкое дерево, сидят они в очевидной меланхолии. Образ ворона присущ особой японской эстетике. Изящный и сильный силуэт, напоминающий росчерк каллиграфа. Один из снимков в книге изображает большой аэроплан, занимающий большую часть пространства, - его очертания напоминают силуэт ворона.

Когда в 1990 году умерла от рака Йоко, жена другого великого фотографа, Араки Нобуиоси (Araki Nobuyoshi), он тоже погрузился в уныние. Его визуальный словарь заполнили образы бескрайних небес, а память о Йоко метафорически сохранена в фотографиях их любимого кота. Уход жены Фуказы, имя которой тоже Йоко, не оставило места для нежных воспоминаний. Именно во время паломничества на северный японский остров Хоккайдо фотограф заимствовал образ ворона как символ никогда не покидавшей его боли.


Никаких слов не хватит, чтобы описать эти эмоциональные фотографии, но рассмотрим хотя бы часть. Вороны на дереве поздним вечером, их глаза зловеще посверкивают; стая ворон, усыпавшая зернистое небо; мертвый ворон, уткнувшийся клювом в снег;

крупным планом - толстый кот, только что пожиравший пойманного ворона; большая нагая женщина на своей половине кровати, складки жира уводят взгляд от гримасы её лица с закрытыми глазами. Какое непомерное, вселенское одиночество могло привести к созданию таких изображений?
Книгу завершает фото бродяги, зеркальное отображение интроспективного фотографа, сокрытого в плаще из обносков, висящем словно крылья. Внимательно смотреть на эти снимки нелегко, потому что в них мало приятного. Здесь нет надежды и оптимистического финала. Подобно «Крику» Эдварда Мунка, отчаяние, которое изображает Фуказа, перенесено из внутреннего ада художника.

Первое издание книги вышло как Karasu в 1986, хотя название Вороны также указывалось. Обложка похожа на это фото. Как многие японские фото-книги, книга помещена в простой коричневый картонный конверт, и теперь стала раритетом.
Издание 1991 года в Соединенных Штатах вышло с обложкой как на фото, но без конверта. Сейчас всё труднее найти эту книгу в хорошем состоянии, даже за приличную цену.

«Одиночество воронов» стало последней работой Фуказы, после чего произошло несчастье, он впал в кому. Это монументальная, основополагающая работа в истории фото-книг, значение которой особенно подчёркивает ужасная трагедия фотографа, её создавшего.

источники: 1, 2, 3

Перевод – Е. Кузьмина © При использовании моих переводов обязательна ссылка на сайт http://elenakuzmina.blogspot.com/

Monday, March 09, 2009

Сюнтаро Таникава, стихи / Shuntaro Tanikawa, poems

Рост

три года
прошлого не было для меня

пять лет
прошлое простёрлось до вчера

семь лет
прошлое ушло вглубь до самураев

одиннадцать лет
прошлое до динозавров простёрлось

четырнадцать лет
прошлое с текстами учебников согласно

шестнадцать лет
со страхом смотрю в бесконечность прошлого

восемнадцать лет
о времени я ничего не знаю

**
Мои любимые вещи

Капли дождя на розах и усики котят,
Сияющие медные чайники и теплые шерстяные варежки,
В грубой оберточной бумаге пакеты, увязанные шнурками -
Вот некоторые из моих любимых вещей.
- Оскар Хаммерштейн

Не важно сколь сильно
мне нравится вещь -
владение ею
мне скучно.

Не важно, как сильно
мне нравится вещь -
отсутствие её
меня немного обижает.

Капли дождя на розах и усики котят,
Сияющие медные чайники и теплые шерстяные варежки...

Бедный Оскар,
твои натянутые рифмы
звучат ужасно.
Порой сама душа претенциозна.

Хочу воды глоток;
Я мучим жаждой.
Полчашки мне не хватит; сто меня утопят.
Мне нравится вода.

источник

Перевод – Е. Кузьмина © При использовании моих переводов обязательна ссылка на сайт http://elenakuzmina.blogspot.com/

Sunday, March 08, 2009

Кэтрин Мэнсфилд. Стихи / Katherine Mansfield, poems

Бабочки смех

Посредине наших тарелок с овсянкой
Была нарисована синяя бабочка
И каждое утро мы проверяли, кто первый
эту бабочку настигнет.
После бабушка нам говорила: «Не ешьте
несчастную бабочку».
И это нас очень смешило.
Всегда она так говорила - и всегда начинали мы смеяться.
Такая прелестная шутка.
Уверена я была, что в одно прекрасное утро
Бабочка спорхнет с наших тарелок,
Смеясь тишайшим в мире смехом,
Усядется на бабушкин подол.

**
Звенящая память

Небеса над нами! вот твой старый галстук -
Цвета морской волны драконы, отпечатанные на золотом фоне.
Ха! Ха! Ха! Какими в те дни детьми были мы.

Ты любишь меня настолько, чтобы сейчас его надеть?
Осталась ли храбрость твоего первозданного великолепия?
Ха! Ха! Ха! Смеешься и плечами пожимаешь.

В те дни новый галстук стоил состояние:
Носили по очереди - я щеголяла как поясом на талии.
Ха! Ха! Ха! Легко удовлетворить несмышленышей.

«Думаю, я превращусь в тряпку для фортепьяно».
«Дай её мне, отполирую ею тапки!»
Ха! Ха! Ха! Тряпка не стоит мусорной корзины.

«Выброси потертые обноски прямо из окна;
Брось в лицо – другим детям!»
Ха! Ха! Ха! Мы смеялись и смеялись пока слезы
показались!

**
Одиночество

Теперь приходит ночью Одиночество
И вместо Сна садится у постели.
Лежу, как усталый ребенок, в ожиданьи её шагов,
Смотрю, как она тихо свет задует.
Сидит неподвижно, ни влево, ни вправо
Не поворачивается, и утомленная, изнурённая поникла голова.
Она - тоже старая; тоже она боролась.
Теперь вот - лаврами увенчана.

Сквозь печальную тьму медленный отлив
Прорывается на бесплодный берег, непокоен.
Странный ветер дует... потом тишина. Я рада
Повернуться к Одиночеству, беру её за руку,
Вцепляюсь, ожидая пока бесплодную землю
Наполнит грозная монотонность дождя.

Katherine Mansfield Poems

Перевод – Е. Кузьмина © При использовании моих переводов обязательна ссылка на сайт http://elenakuzmina.blogspot.com/

Saturday, March 07, 2009

японский поэт Сюнтаро Таникава. "Трава" / Tanikawa Shuntarō (Shuntaro) "Grass"

Сюнтаро Таникава (Shuntarō Tanikawa)
Японский поэт и переводчик.
Родился 15 декабря 1931 года в Токио.
Сын философа Тэцудзо Таникава и отец композитора Кэнсаку Таникава.
В 1949 году, в возрасте 18 лет, опубликовал первые стихи в Literary World.
В 1952 году вышел первый сборник стихов под названием «Два миллиарда световых лет одиночества». Признан одним из самых известных и любимых поэтов современной Японии.

"Трава"

Неведомо откуда
я возник
вдруг стоя на траве;
о том, что нужно делать,
мне память клеток сообщила.
Обрел я человеческую форму,
И даже говорил о счастье.

Grass

So, coming one day
from somewhere,
suddenly I was standing on the grass;
and because my cellular memory signalled
unfinished business
I have a human shape,
And have even talked about happiness.

Translated by William I. Elliot and Kasuo Kawamura

источник
Перевод – Е. Кузьмина © При использовании моих переводов обязательна ссылка на сайт http://elenakuzmina.blogspot.com/

Friday, March 06, 2009

Эверетт Руэсс, из дневников и писем / From Everett Ruess's journals (age 18-19) & letters (16-20)

1932 год, Four Corners Region, путешествие на двух лошадях

29 мая 1932
«Провел около получаса, изучая карту, отмечая места, где побывал. Постоянно дул пронизывающий ветер. Читал дальше [«Волшебную гору» Томаса Манна]. Очень депрессивно; о молодом немце, который навещает двоюродного брата в туберкулезном санатории в Альпах, и позже обнаруживает, что и сам болен. В сочетании с порывами ветра книжка сильно меня расстроила.
Хотел бы я иметь попутчика; кого-то, кто бы мною интересовался. Хотел бы, чтобы на меня влияли, чтобы взяли в свои руки, но не думаю, что в мире есть кто-то, знающий достаточно для того, чтобы давать мне советы. Я нигде не могу найти свой идеал...»

13 июля «Читал «Сказки арабской ночи» и ел арахис».

14 июля «Стреножил лошадей и дождь перестал. Я поставил готовиться рис и закончил читать «Синдбада-морехода».

20 июля «После риса, какао и стихов были длинные, долгие размышления. В темноте ушиб палец на ноге – так сильно, что не мог спать. Какой-то грызун проел дыры в мешке с рисом».

22 июля (умерла лошадь Джонатан)
«Мы тысячу раз пересекали реку».

29 июля (конь Нуфло упал в реку, содержимое мешков промокло - камера, продукты, батареи, рисунки и другие бумаги)
«Торговец был чрезмерно общительным, но добродушным парнем».

«Ел арбуз и бутерброды с арахисовым маслом, потом лег спать. Хотя я этого не показывал, меня действительно поразило произошедшее».

1933 год (Национальный парк Секвойя и север; путешествие с двумя осликами)

29 мая «[Встретил] миссис Блоссом и её дочерей, Нору и Дот. Мистер Блоссом погиб в дорожной аварии, а у миссис Блоссом – деревянная нога».

31 мая «Нашел синее перо сойки, приведшее меня в восторг».

3 июня «Форель, зажаренная в маисовом зерне, с поджаристыми сырными бутербродами значительно расширила мои горизонты».

8 июня «Сделал огромное количество бутербродов из помидоров, арахисового масла и ржаного хлеба, и ел их, читая Рабле, о появлении Гаргантюа».

12 июня «В городе иногда сомневаюсь, имеешь ли право быть счастливым, когда повсюду вокруг - такая вражда, раздор, невзгоды и незаслуженные мучения. Здесь подобная мысль не вторгается никогда».

«Напился из ручья и отважно шагал, напевая мелодии Дворжака, так громко, как только мог. Лес рокотал вместе с моей бесшабашной песней... Я шел то по одной, то по другой стороне дороги, кружился, глядя на звезды, и ликующе двигался по белой тропе навстречу приключению. Приключение - для безрассудно смелого. Я молод и глуп. Простите меня и продолжайте читать».

23 июня «Ботинки изнашиваются, у одного шлепает подошва. Я аккуратно привязал её медной проволокой. Потом выпил чашку чаю».

25 июня «От бобов меня снова тошнило, как всегда. Я сглупил, когда дал себя уговорить купить их».

4 июля «За 14 оставшихся у меня центов она дала мне молочный коктейль, ананас. Я отдал ей гравюру живых дубов. Оказалось, что у меня было только 13 центов, но кассир не обратил внимания».

11 июля «Бекон заплесневел. Я жарил ямс [сладкий картофель - прим. перев.] и заварил чай, потом нагромоздил кострище и снова читал Бертона. Ослики свободно пасутся».

27 июля «Высоко летящая черная утка-мать появилась, перелетев через белые гребни бурунов и стремнины, заботливо покрикивая выводку своих пушистых юных поплавков. Не знаю, как утята держатся на поверхности, но они держатся, и эта маленькая флотилия следует подобно субмаринам вслед за транспортным судном».

29 июля «Тропа была длинной, ухабистой, скалистой, пыльной и крутой, а небо пасмурным. Наконец мы добрались до подножья, у основания отвесного горного хребта. Красные утесы были золотыми в лучах заходящего солнца. Я отпустил осликов и начал чистить горох для стряпни. Стемнело и наполовину готовый горох полетел в огонь. Поел немного говядины и лег спать».

11 августа «Миссис МакКи дала мне десять фунтов овса, а я ей – гравюру дубовой рощи в Заливе Морро». [Старые дубы в обмен на овёс]

26 августа «Потерял два пенни».

27 августа «Как я презираю неисправимых пижонов, неженок, тряпок и сентиментальных туристов. Нет слов, чтобы описать, что я чувствую».

«Посещали странные мысли, и с нетерпением ждал Сан-Франциско. Моя тоска по пустыне растет».

29 августа
«Исчез мой карманный ножик; я искал повсюду, прослеживая мои тропки... и муча мозг, пытаясь вспомнить. Безуспешно.
Я привел осликов и нагрузил Бетси. Укладывая первый каяк на Гренни, увидел ножик, покрытый пылью, перед кострищем. Я притворился, что не вижу, уложил второй каяк, и тогда заметил нож».

30 августа
«[М]оё одиночество не нарушалось. В вышине белые, похожие на замки утесы сказочно поблескивали на фоне бирюзового неба. Молчание дикой природы охватило меня, податливого.
Это была моя золотая мечта, вот с этим нереальным шелестом осин, баюкающим мои чувства, с чистыми, безупречными цветами, проплывающими перед глазами. Всё было настолько красиво, что я чувствовал радость словно вознесение, а потом - прохладное, умиротворяющее, фантастическое спокойствие, полностью окутавшее меня. Я был так переполнен восторгом, что мое томное спокойствие уступило перед желанием поделиться с кем-нибудь, и я написал письмо Дорис. Потом я спускался по тропинке и зарисовал утёс и переплетенный можжевельник...
Снова я изучал карты при свете костра, останавливаясь над красивыми названиями отдельных мест. Я думаю, что сделаю привал у Озера Упавшей Луны...
Наконец я неохотно покорился сну...»

1 сентября «Всегда трудно решить, что приготовить на ужин, потому что выбор так невелик...»

6 сентября «После солнечной ванны на берегу сделал такой пудинг из кукурузного крахмала, который отнюдь не конкурировал с миссис Рейнолдс».

8 сентября
«Я потревожил пчелиное гнездо, и дюжина насекомых напала на меня, остальные роились вокруг. Я помчался вниз, к воде, срывая рубашку. Пришлось прыгнуть на влажные камни, потом карабкаться на другие; я вытащил жала и пчел из волос, сбросил одежду и погрузился в воду. Мне показалось, что я весь горю, и глянув вниз, я увидел, что всё моё тело покрыто волдырями от сумаха! Я был в шоке, меня тошнило. Когда я попытался надеть рубашку, то упал в воду, и не мог собраться с силами, чтобы вылезти, пока чуть не утонул. Потом лежал на дрейфующем бревне посреди реки. Не было видно берегов потока. Я выблевал завтрак, сил не осталось ни капли. Скоро меня начало сжигать солнце. Я попробовал подняться, но хотя мои глаза были широко открыты, и я напрягал их, видел я только черноту. Упал, изнуренный, слабый, с кружащейся головой. Час спустя я смог одеться и ближе к вечеру заставил себя встать...»

20 сентября «Видел дикие сны о змеях, которые несли мою поклажу; умирающих осликах и т.д.»

28 сентября
«Охотники на оленей разочарованы или пресыщены, школьники вернулись к учебе, и для толпы время каникул кончилось. Но для меня это не каникулы. Это моя жизнь».

«Смотрел на луну в воде. Надо мной на бархатных крыльях кружилась сова».

29 сентября «Неделю или больше был плотоядным, это довольно долго для меня».

3 октября
«Москиты были несносны. Мысли были безрадостны. В темноте развел огонь, чтобы взбодриться. Вскоре узел S.F. начал развязываться, и я начал петь и улюлюкать. Я строил планы, - о том, как сниму небольшую мансарду на холме в каком-нибудь городке, и у меня будет свой собственный угол. Оттуда я бы отправлялся исследовать цвета тропических рыб в парке, на концерты, в библиотечные экспедиции, и черт подери, фланировал бы по городу и по берегу моря. Имея то, что у меня есть, я бы мог так пожить месяц, если экономно...»

7 октября «Всю ночь небо менялось. Выстраивались и потом улетали облака. Звезды искрились и были затуманены».

8 октября «[З]аснул в сумерках, чувствуя себя немного расплывчатым после семидесяти часов без сна».

Из писем Эверетта Руэсса, 16-20 лет

«Я бесконечно устал от того, что все говорят мне... «Слушай, ведь это так трудно» или «Какую ношу взвалил этот парень» и прочее; до отвращения.
(22 августа 1930 года; 16 лет; поход в Йосемит)

«Я полюбил красные скалы... Казалось, что я был один на один с миром».

«Было много изумительных событий и впечатлений, которым присутствие другого человека могло бы помешать, но есть и другие, которые в присутствии проницательного и благодарного друга могли бы стать ценными вдвойне».
(весна 1931 года, 17 лет; страна Навахо)

«Шел дождь, и я промок; засияло солнце, и я высох».
(30 июня 1931 года; Гранд-Каньон)

«На днях я получил, возможно, лучший художественный урок в жизни, преподанный Мэйнардом Диксоном (Maynard Dixon) - о простоте... Главное, что Мэйнард заставил меня понять - бессмысленность на картине, и необходимость этого избежать; а также увидеть то, что важно, и как это подчеркнуть. Он продемонстрировал мне это с помощью клочков черной и белой бумаги, помещенных поверх моих рисунков. Ты должна тоже попробовать...»
(5 ноября 1933 года, 19 лет; из Сан-Франциско - в Лос-Анджелес матери – художнице)

«....Мне девятнадцать и я впечатлителен и раним, но говорить так – слабое утешение».
(12 декабря 1933 года, брату)

«Ничье присутствие не приводит меня в замешательство».
(2 января 1934 года, отцу)

«Мать рассказала, что ты спас эвкалипт, который растет на улице Lemon Grove. Горжусь тобой».
(7 января 1934, письмо отцу)

«Несколько дней назад я пошел на демонстрацию Молодой коммунистической лиги. Были плакаты с надписями вроде «Мы не можем есть линкоры», и звучали разговоры о глупости вооружения и ужасных условиях жизни низших классов. Но где-то через пять минут появилась человек шесть из Red Squad – они выскочили из машины, помахивая дубинками, отняли у мальчишек плакаты и разорвали их, отобрали все бумаги, пинали ногами девушек, и несколько кварталов гнались за парнями и девушками, пытаясь разогнать группу. Вот Свобода слова и Свобода собраний в Америке».
(март 1934 года, письмо брату из Лос-Анджелеса)

«Здешняя страна именно такая, какой я хочу её видеть, – и я снова счастлив».
(19 апреля 1934 года, родителям из Диннехотсо, Аризона)

«Мне нравится быть совершенно открытым и искренним, и всё-таки невозможно быть искренним по-настоящему со всеми сразу, так что для наиболее полного понимания приходится искать разум, который наиболее искренен с собой. И не быть слепым к несказанным проказам всего этого».
(5 мая 1934; Чилчинбето, Аризона)

«Счастье в наибольшей степени находится в самозабвении и бескорыстии, или в работе... или в любви к другим».
(май 1934)

«Я бывал во многих прекрасных местах, и не желал пробовать - но делать большой глоток».
(17 июня, Кайента, Аризона)

«Я предпочитаю седло трамваю и усеянное звездами небо крыше, неясную и трудную тропу, ведущую в неизвестное, любому проторенному шоссе, и таинственную умиротворенность дикой природы – неудовлетворенности, порожденной городами».

«Несколько дней назад я снова приехал в красные скалы и песчаную пустыню, и это было похоже на возвращение домой».

«Когда мои приятели мормоны [в городке Эскаланте] спросили меня, к какой церкви я принадлежу, - ответил, что я – пантеистический гедонист».
(11 ноября 1934 года; письмо брату из Эскаланте, Юта)

«Я должен заполнить свою короткую жизнь интересными событиями и созидательной деятельностью».
(2 мая 1931 года, брату Вальдо)

«Я никогда не перестану странствовать. И когда придет время умереть, найду самое дикое, самое одинокое, самое заброшенное здесь место».
(12 июля 1933 года, к брату Вальдо, Чинль, Аризона)

«Много раз в поиске водопоя и горных селений я доверял свою жизнь сыпучему песчанику и углам почти перпендикулярным, поражая сам себя, когда оставался цел и оказывался на вершине».
(2 мая 1934 года, Кайента, Аризона)

«Не знаю, вернусь ли я когда-нибудь в города...»

«Много раз моя жизнь и все пожитки грозили падением на потусторонней чаше весов, но пока еще, из каждого такого столкновения я выходил невредим...»
(5 мая 1934 года, Чилчинбето, Аризона)

«Позавчера я едва избежал смерти – меня чуть не забодал дикий бык, и было еще душераздирающее продолжение истории...»
(май 1934 года, Аризона)

«[П]рошлой ночью чуть не отбросил копыта из-за отравленной пищи».
(17 июня, Кайента, Аризона)

Скажи, что я голодал; что был изнурён и потерян:
Что был сожжен и ослеплен солнцем пустыни;
Со стертыми ногами, измученный жаждой, мучимый неведомыми болезнями;
Одинокий, промокший, холодный, но я осуществил свою мечту!

источник


Перевод – Е. Кузьмина © При использовании моих переводов обязательна ссылка на сайт http://elenakuzmina.blogspot.com/

Thursday, March 05, 2009

Кэтрин Бичем Мэнсфилд, цитаты, дневники / Katherine Beauchamp Mansfield, quotes

Разве тебе не хотелось бы прожить разные, всевозможные жизни – одной ведь так мало - но в этом радость писательства - можно воплощать собой стольких людей.
- Из письма Сильвии Пэйн, 24 апреля 1906

Я обязана стать хорошим писателем. Несомненно, у меня есть амбиции и замыслы, но есть и сила, чтобы их воплотить. Да.
- Записная книжка, 1907

Сначала я должна испытать на себе. Как я могу писать о том, чего не пережила сама.
- Дневник, 1908

"В этом году у меня два желания - писать и зарабатывать деньги".
"Почему у меня нет настоящего дома - настоящей жизни... Я уже не девочка - женщина. Мне нужны вещи. Будут ли они у меня когда-нибудь? Писать всё утро, потом быстро пообедать - и снова писать, до самого вечера..."
и еще: "Я сейчас настоящая затворница. Ничего не делаю, только пишу и читаю, читаю и пишу..."
- В дни нового 1915 года

Работать - работать! Такой бесконечный восторг - знать, что всё самое лучшее, что можем сделать, еще впереди.
- Из письма Бертрану Расселу, 7 декабря 1916

Ужасно быть одной – да, ужасно – ужасно - но не сбрасывай маску, пока под ней не заготовишь новую, - ужасную, как тебе нравится - но всё же маску.
- Из письма будущему мужу, Джону Мидлтону Марри, июль 1917

«Я пишу... Если бы только успеть написать все рассказы, – только бы хватило времени!»
- 1919

"Я ни при каких обстоятельствах не допущу новой публикации "Германского пансиона". Всё это слишком незрело... и недостаточно хорошо".
- 1920

Я – сначала писатель, а потом - женщина.
- Из письма Джону Мидлтону Марри, 3 декабря 1920

Я взяла себе за правило никогда не сожалеть и никогда не оглядываться назад. Сожаление – чудовищная трата энергии, и тот, кто намерен стать писателем, не может себе этого позволить. Ему не придашь форму, нельзя на нем основываться; сожаление хорошо лишь для того, чтобы в нем вываливаться, словно в грязи.
- "Je ne parle pas français" из сборника «Счастье» и другие рассказы (1920)

"...с годами я всё чаще возвращаюсь мыслями в Новую Зеландию. Юная страна - истинное наследство, хотя требуется время, чтобы об этом вспомнить. Однако Новая Зеландия у меня в крови".
- Из письма отцу, март 1920

Чертовски невыносимо любить Жизнь так, как я. С течением времени я, кажется, люблю её больше, а не меньше. Она никогда не входит у меня в привычку. Жизнь всегда чудо. Надеюсь, что смогу сохранить это состояние достаточно долго, чтобы сделать что-то по-настоящему хорошее. Я устала от смертей людей, подававших надежды.
- Из письма Энн Эстель Райс, 21 мая 1921

«Боюсь, что Вам стоит прекратить писать любовные письма моему мужу, пока он и я живем вместе. В нашем мире это одна из неприемлемых вещей».
- Из письма княгине Бибеско, любовнице мужа, 1921

Удовольствие от любого чтения удваивается, когда живешь с человеком, любящим те же книги.
- Из письма Оттолин Морелл, январь 1922

Мы были самоуверенными, жаждущими, настоящими - живыми? Нет, не были. Мы были ничтожествами, которых подстегивали проблески того, что могло бы быть.
- Письмо Джону Мидлтону Марри, 11 января 1922

«жизнь даётся лишь раз, и я её растратила впустую».
«Я не могу работать... моя душа почти мертва».
- 1922

«Дорогой Орадж... Хочу сказать тебе, насколько сильно я ощущала твою чудесную, неизменную доброту ко мне в «добрые старые дни». И поблагодарить тебя за всё, чему ты позволил у тебя учиться...»
- А. Р. Ораджу, через 10 лет после знакомства

Чтобы изменить своё отношение, нам бы пришлось не только смотреть на жизнь по-другому, но сама жизнь стала бы другой. Жизнь подверглась бы внешним изменениям, потому что мы подверглись изменению отношения.

Мир для меня – сон, а люди в нем - спящие. Я знавала несколько всплесков энергии и силы, но это - всё. Я хочу отыскать мир, где эти проявления – всеобщие. Добьюсь ли я успеха? Меня это мало заботит. Важно попытаться и научиться жить, и в отношении со всем – не уединенно. Это уединение - смерть для меня.
- Из письма к С. С. Котелиански (S. S. Koteliansky)

Иде Бейкер:
«Время для обеда и время для прогулки – этого достаточно, чтобы раздражить меня и ввергнуть в безмерную ярость. «Кэти, милая, кто такой Вордсворт? Он мне понравится? Нехорошо сердится, потому что я тебя люблю, мой ангел, от этих самых сердитых бровок – всю тебя. Когда я снова расчешу твои волосы?» Я сжимаю зубы и говорю: «Никогда!» - но на самом деле чувствую, что если бы могла, она бы меня съела... Невозможно описать мою любопытствующую ненависть и неприязнь к ней – грубая, заурядная, глухая ко всему, что живо для меня, невежественная и фальшивая».

«Будем дружить», - сказала КМ Иде Бейкер в 1903 году.
20 лет спустя, за несколько недель до смерти: «Если ты хочешь, чтобы, начиная с этого Рождества, я стала тебе другом, я буду. Но не так серьезно, ma chère».

Я, такая как есть, просто не заслуживаю дружбы. Я корыстно использую тебя, - требую от тебя совершенства, - подавляю тебя – и черт возьми, хотя это чистая правда, когда пишу это - мне хочется смеяться.

Я отношусь к тебе как к другу, с просьбой разделить мои теперешние недостатки в надежде, что смогу попросить разделить мои будущие преимущества.

Как тяжело покидать места. Как ни стараешься – они держат тебя, ты оставляешь кусочки, обрывки себя трепетать на заборах... маленькие лоскутки и клочки твоей жизни...
- Иде Бейкер, 1922

[Сомерсет Моэм, "Искусство рассказа": Ида Бейкер, молодая женщина, ровесница Кэтрин, посвятила уходу за ней несколько лет жизни.
Кэтрин обращалась с ней хуже, чем с собакой, изводила ее, поносила, ненавидела, иногда готова была убить — и беззастенчиво пользовалась ее услугами. Ида Бейкер оставалась ее верной, любящей рабыней. Кэтрин была чудовищно эгоцентрична, чуть что, приходила в бешенство, ни с кем не считалась, грубила, придиралась, держалась презрительно и высокомерно. Довольно неприятный человек, не правда ли?
На самом же деле она очень к себе располагала. Клайв Белл, который знал ее лично, говорил мне, что в ней была бездна обаяния. Она отличалась язвительным остроумием и, когда хотела, оказывалась занимательнейшей собеседницей.]

**
О Д. Г. Лоуренсе:
О, в нем есть нечто такое привлекательное – и его пыл, его страсть к жизни, – которая так нравится...
... он совершенно бесконтрольный – поглощен крайним сумасшедшим раздражением.
Лоуренс и я неправдоподобно похожи.

Виржинии Вулф:
Боже, мне нравится думать о тебе, Виржиния, как о друге. Не кричи, пылкое создание, и не говори, чуть склонив голову набок и улыбаясь, словно тебе известная очаровательная тайна: «Ну, Кэтрин, посмотрим...»
Умоляю, подумай, насколько редко можно отыскать такую же страсть к писанию, найти того, кто хочет быть с тобой безупречно честным – и предоставить тебе полную свободу, без возврата и каких-либо ограничений.

о муже, Джоне Мидлтоне Марри:
«Мы оба ненормальные. Во мне слишком много жизненной силы и энергии, в тебе недостаточно».

«Страх. Страх чего? Неужели я снизошла до страха потерять Дж.? Думаю, да. Но Господи! Взгляни на вещи трезво. Что тебе в нем теперь? Какие у вас отношения? Иногда он разговаривает с тобой – и потом уходит. Он с нежностью думает о тебе. Он мечтает жить с тобой однажды, когда произойдет чудо. Ты важна для него в качестве мечты. Не как живая действительность. Потому что ты – не та.
Что у вас общего? Почти ничего. И всё же есть в моём сердце глубокий, сладкий, нежный поток чувств, - любовь к нему и неутолимое желание. Но что проку от этого в сложившемся положении? Совместная жизнь, с больной мною, - просто мучение, с некоторыми счастливыми моментами».

**
Я всегда чувствовала, что величайшая привилегия, утешение и положительный опыт дружбы в том, что ничего не приходится объяснять.

Чем больше ты мотивирован любовью, тем более бесстрашными и свободными будут твои поступки.

еще из дневников Кэтрин Мэнфсилд

Дух, который я люблю, должен быть весь из диких мест; запущенный сад, где темные черносливы пали в густую траву; разросшийся лесок; вероятность змеи или двух; бассейн, глубину которого никто не измерил; и дорожки, переплетенные цветами, которые посадила эта душа.

Привела в порядок бумаги. Многое разорвала и безжалостно уничтожила. Это всегда большое удовольствие.

Признать наличие страха означает породить неудачу, провал.

Если бы только можно было отличать подлинную любовь от фальшивой, так как отличаешь хорошие грибы от поганок. С грибами всё так просто – как следует солишь их, откладываешь в сторонку и набираешься терпения. Но когда дело касается любви, ты едва ли отличишь нечто, имеющее даже самое отдаленное сходство с ней, даже если совершенно уверен, что это не только подлинный экземпляр, но возможно единственный настоящий гриб, который не подобрали.
- «Любовь и грибы», из дневника (1917)

Всё, с чем мы миримся в жизни, претерпевает изменения. Так что мучения должны стать Любовью. Это тайна. Это то, что я должна сделать.
- 19 декабря 1920

Всякий раз готовясь к поездке, я будто готовлюсь к смерти. Если бы никогда не надо было возвращаться – всё было бы в порядке. Этому меня научила жизнь.
- 29 января 1922

Оглядываясь назад, я полагаю, что всегда писала. А еще это было пустословие. Но гораздо лучше писать ерунду, банальщину или что угодно, чем не писать вообще.
- июль 1922

Когда мы можем относиться к своим провалам и неудачам несерьезно, это означает, что мы перестали их бояться.
Крайне важно - научиться смеяться над самими собой.
- октябрь 1922

Рисковать! Рискнуть всем! Не заботься о мнении других, об этих голосах. Делай самое трудное на земле – для себя. Поступай, как знаешь. Посмотри правде в глаза.

Когда говорю «я боюсь» - не дай этим словам встревожить тебя, дорогое моё сердце. Мы все боимся, находясь в приёмных, в залах ожидания. Всё же мы должны пройти их, и если остальные могут оставаться спокойными, в этом вся помощь, которую мы можем оказать друг другу...

Под здоровьем, я понимаю возможность свободно дышать и жить, жить полной, взрослой, разносторонней жизнью в единстве со всем, что мне дорого: земля с ее чудесами - море - солнце... Со всем, что мы имеем в виду, говоря об окружающем мире. Я хочу войти в него, быть частью его, жить в нём, учиться у него, утратив всё наносное и приобретённое – и стать самосознающей, мылящей личностью. Хочу, посредством понимания себя, – понимать других. Я хочу быть всем, чем могу, на что способна; стать (здесь я остановилась и думала, думала – бесполезно; есть только одна подходящая фраза) ребёнком солнца. Помогать другим, нести свет и так далее; каждое произнесенное слово кажется фальшивым. Остановимся на этом. Дитя солнца.

Горячая, энергичная, активная жизнь – живая! Укорениться в ней, - учиться, стремиться знать, чувствовать, думать, действовать. Вот этого я хочу. Не меньше. Этого я должна добиваться... Всё это звучит очень напряженно и серьезно. Но теперь, когда я это переборола, всё иначе. Я чувствую себя счастливой - глубоко внутри. Всё хорошо.

- Запись от 10 октября 1922 года, которую Мэнсфилд вырвала, чтобы отправить Джону Мидлтону Марри, но потом передумала.

- В записи от 14 октября 1922 - окончание:

Будь и ты счастлив. В понедельник я собираюсь в Фонтенбло и вернусь вечером во вторник или утром в среду.
Всё хорошо.

- Это последние слова в её дневнике. А последние слова, произнесенные писательницей:

"Я люблю дождь. Хочу почувствовать его на моём лице".

источники: 1, 2, 3, 4

Перевод – Е. Кузьмина © При использовании моих переводов обязательна ссылка на сайт http://elenakuzmina.blogspot.com/

Wednesday, March 04, 2009

Биография Кэтрин Мэнсфилд / Katherine Mansfield (Kathleen Beauchamp), 1888-1923, biography

Кэтрин Мэнсфилд (Katherine Mansfield), урожденная Кэтлин Бичем (Kathleen Beauchamp) родилась 14 октября 1888 года в Веллингтоне, Новая Зеландия, в семье банкира, принадлежавшей колониальному среднему классу.

У Кэтрин было две старшие сестры, Вера (род. 1885) и Шарлотта (1887), а также младший брат Лесли Херон (Чамми) (род. 1894).
Кроме того, она была двоюродной сестрой писательницы Элизабет (Беттины) фон Арним (Elizabeth von Arnim).

В 1893 году семья Мэнсфилд переехала в Карори, где Кэтрин провела счастливейшие годы детства. Воспоминания о том времени позднее вдохновили писательницу на создание рассказа «Прелюдия» (Prelude).

В 1898 году семья вернулась в Веллингтон. Отец, Гарольд Бичем (Harold Beauchamp) стал председателем Новозеландского банка, а также был произведен в рыцари.

В 1898 и 1899 годах в школьных изданиях, High School Reporter и Wellington Girls' High School magazine, были опубликованы первые рассказы Кэтрин.

В 1900-1901 гг. начались отношения Кэтрин с семьёй Трауэлл – она брала уроки игры на виолончели у отца семейства, а кроме того влюбилась в его сына, виолончелиста Арнольда Трауэлла (Arnold Trowell), у которого был брат-близнец по имени Гарнет. Её чувства остались без взаимности.

В своих дневниках Мэнсфилд писала об утрате иллюзий по поводу Новой Зеландии вследствие репрессий в отношении народа маори — в её поздних рассказах, например, «How Pearl Button Was Kidnapped», они изображены с симпатией и сочувствием.

В январе 1903 года Мэнсфилд с сестрами Верой и Шарлоттой отправилась в Лондон, учиться в Queen's College. Она возобновила занятия игрой на виолончели, - во время учебы в колледже девушка была уверена, что это станет её профессией.
Однако Кэтрин посвящала время и писаниям для школьной газеты, даже стала её редактором. Она особенно интересовалась произведениями французских символистов и Оскара Уайльда. Ровесники любили девушку за живое, притягательное отношение к жизни и работе. В своих дневниках КМ пишет: "Мой ум был словно белка. Я накапливала, собирала и прятала, на период той долгой "зимы", когда снова открою все эти богатства..."

В этом же 1903 году в колледже Кэтрин познакомилась с южно-африканкой Идой Констанс Бейкер (Ida Constance Baker), писавшей под псевдонимом Лесли Мур (Lesley Moore) – они оставались друзьями всю жизнь.

Живя в Лондоне, Мэнсфилд не принимала активного участия в политической деятельности, например, в движении британских суфражисток (женщины в Новой Зеландии получили право голоса в 1893 году).

Первые путешествия в континентальную Европу Мэнсфилд совершила в 1903-1906 годах, преимущественно в Германию и Бельгию.

В 1906 году, завершив обучение в Англии, Кэтрин вместе с сестрами вернулась в Новую Зеландию. Там она начала писать короткие рассказы. Несколько её работ были опубликованы в мельбурнском издании the Native Companion, – впервые она получила деньги за свои рассказы. Девушка решает стать профессиональной писательницей. Именно тогда она берет псевдоним К. Мэнсфилд.

Очень скоро юной Кэтрин прискучила провинциальная жизнь. Она жаловалась, что новозеландцы «не знают собственного алфавита». Девушка восставала против своей семьи и Новой Зеландии: "Здесь я чувствую себя совершенно больной от горя и тоски - это кошмар... не могу понять, как можно хотеть здесь жить".

Отец воспротивился карьере Кэтрин как виолончелистки. В 1908 году она изучает бухгалтерию и машинопись в Техническом колледже Веллингтона. Ида Бейкер убеждает отца Кэтрин отпустить её в Англию, обеспечив содержание.

В 1908 году Мэнсфилд возвращается в Лондон. Отец до конца жизни высылал ей ежегодную сумму в 100 фунтов, увеличивая её, если дочери требовалось лечение.

Позднее в своих дневниках писательница выражала одновременно восхищение и презрение к Новой Зеландии. Она больше никогда не возвращалась на родину, отчасти из-за своей болезни, туберкулёза.

В этот период у Мэнсфилд было две лесбийских связи, о которых известно преимущественно из её дневников. Биограф писательницы Анжела Смит называла это доказательством её «трансгрессивного импульса», хотя у Мэнсфилд всегда были любовники-мужчины, и периодически она пыталась подавить свои чувства. Первая связь была с Маатой Махупуку (Maata Mahupuku), наполовину маори, с которой Кэтрин познакомилась в Веллингтоне, а позже встретилась в Лондоне. В июне 1907 года она пишет: «Я хочу Маату – как раньше, ужасно. Это непристойно, знаю, но это правда». Вторая связь, с Эдит Кэтрин Бендалл (Edith Kathleen Bendall), длилась с 1906 по 1908 годы, и снова Мэнсфилд открыто признавалась в своём обожании в дневниках.

В 1907 году в Лондон вернулись мистер и миссис Трауэлл, чтобы устроить проживание своих сыновей, Арнольда и Гарета, которые в Европе изучали музыку.

Возвращение в Лондон

В Лондоне в 1908 году Мэнсфилд погрузилась в богемную жизнь, обычную для художников и писателей того времени (хотя за 15 месяцев жизни здесь она опубликовала только один рассказ и стихотворение). Она сама писала об этом как о "ничтожном и бесполезном периоде".

Мэнсфилд искала дружеских отношений с семейством Трауэллов. Арнольд был в связи с другой женщиной, и Кэтрин – в сентябре 1908 - завязала страстные отношения с его братом, Гарнетом. В начале 1909 года она забеременела, но родители Трауэлла, не одобрявшие их отношений, отказали ей в доме, и пара рассталась.

2 марта 1909 года Кэтрин скоропалительно вышла замуж за Джорджа Баудена (George Bowden), учителя пения, с которым познакомилась в конце 1908. Он был старше Мэнсфилд на 11 лет. Тем же вечером она ушла от него, так и не выполнив супружеского долга.

[Сомерсет Моэм в "Искусстве рассказа" пишет: Молодожены отправились на ночь в гостиницу, но новобрачная не позволила мужу осуществить то, что он рассматривал как свое законное супружеское право, и на следующий день оставила его.]

Затем произошло кратковременное воссоединение с Гарнетом Трауэллом – в середине марта 1909 года Кэтрин ездила к нему в Ливерпуль.

[Моэм: Она поехала в Ливерпуль к своему любовнику, который играл там в оркестре передвижной труппы музыкальной комедии, и, как рассказывают, некоторое время работала в этой же труппе хористкой. Она была беременна, но знала ли она об этом, когда выходила замуж, остается неясным.]

В апреле 1909 года Кэтрин побывала в Бельгии.

А в конце мая, узнав о замужестве дочери, приехала мать Кэтрин, Энни Бичем. В развале брака дочери она винила её лесбийские отношения с Идой Бейкер и очень скоро отправила Кэтрин на курорт Верисхофен в Баварии. Там произошел выкидыш, хотя неясно, знала ли об этом мать, уехавшая домой через пару недель по прибытии в Германию (впоследствии Мэнсфилд вычеркнули из материнского завещания).

Пребывание в Баварии значительно повлияло на литературные взгляды Мэнсфилд. Она впервые прочла произведения Антона Чехова, оказавшего гораздо большее влияние на ее творчество, чем Оскар Уайлд, на котором она была буквально зациклена в юности.

В январе 1910 года Мэнсфилд вернулась в Лондон, требуя, чтобы Джордж Бауден, брак с которым был зарегистрирован, жил с ней как супруг.

В феврале писательница познакомилась с издателем А. Р. Ораджем (Alfred Richard Orage). Она опубликовала более десятка своих работ в его журнале "Нью эйдж" (The New Age), имевшем социалистическое направление и публиковавшем высококлассные интеллектуальные материалы.

В марте 1910 года Мэнсфилд перенесла операцию, оставила Баудена и поселилась с Идой Бейкер. Она становится другом и любовницей Беатрис Гастингс (Beatrice Hastings), которая жила тогда с Ораджем. Литературные вечеринки не вызывают у Мэнсфилд энтузиазма: "Милые комнаты, милые люди, милый кофе, и сигареты в высоких кружках... Невыносимо, я в отчаянии".

Германские впечатления Мэнсфилд стали основой её первого опубликованного Ораджем сборника, «В Германском пансионе» (German Pension, 1911), - работа, заслужившая похвалы критиков (и отличавшаяся сатирическим изображением немцев). Однако сама писательница в 1920 году отмечала: "Я ни при каких обстоятельствах не допущу новой публикации "Германского пансиона". Всё это слишком незрело... и недостаточно хорошо". Самым известным рассказом сборника стал «Фрау Брехенмахер посещает свадьбу» (Frau Brechenmacher Attends a Wedding).

Встреча с Джоном Марри

В декабре 1911 года Мэнсфилд познакомилась с редактором нового авангардистского журнала «Ритм» Джоном Мидлтоном Марри (John Middleton Murry). Он согласился напечатать её рассказ «Женщина в магазине» (The Woman at the Store) - историю убийства и помешательства. Писательницу вдохновил фовизм (литературу этого направления называли «дикой»), а также Антон Чехов. Тем не менее, значительного и долгосрочного влияния на свой стиль Мэнсфилд никогда не испытывала.

В апреле 1912 года Марри переезжает жить к Мэнсфилд. Она становится со-редактором журнала «Ритм».

В октябре 1912 года издатель «Ритма», Стивен Свифт (Stephen Swift) бежал в Европу, оставив Марри ответственным за накопленные долги. Мэнсфилд предложила в качестве залога пособие, которое получала от отца.
В 1913 году издание было преобразовано в «Blue Review», но появились только три его выпуска.

В этом же 1913 году Мэнсфилд и Марри переехали в деревню в Бакингемшире, пытаясь улучшить состояние здоровья Кэтрин (среди прочего она страдала от еще недиагностированной гонореи).
[Моэм: Кэтрин хотелось городской жизни, Марри тяготился городом. У нее болели суставы пальцев, она не могла писать. Не хватало денег.]

Позже в этом году она переехали в Париж, в надежде, что смена обстановки облегчит для обоих процесс писания. Однако Мэнсфилд в этот период написала лишь один рассказ (Нечто ребяческое, но очень естественное/Something Childish But Very Natural).
Марри вызвали в Лондон, объявив банкротом.

В 1913 году пара подружилась с Дэвидом Гербертом Лоуренсом и его женой, Фридой фон Рихтофен (Frieda von Richthofen), и поддерживали с ними тесные отношения вплоть до разлада, случившегося в 1916.

В начале 1914 года завязалась непродолжительная связь Мэнсфилд с французским писателем Франсисом Карко (Francis Carco); визит к нему в Париж в феврале 1915 года нашел отражение в одном из её рассказов, «Нескромная поездка» (An Indiscreet Journey).

[Моэм: Карко был призван на военную службу и находился в лагере в местечке Грэ. Женщинам в эту зону допуска не было, Кэтрин с большим трудом удалось туда проникнуть. Карко встретил ее на железнодорожной станции и привез в деревенский домик, где он квартировал. Она прожила у него три дня, а затем, разочарованная, вернулась в Париж. В чем там было дело, можно только догадываться.]

В дневнике в новогодние дни 1915 года Мэнсфилд писала:
"В этом году у меня два желания - писать и зарабатывать деньги".
Также в эти дни она пишет: "Почему у меня нет настоящего дома - настоящей жизни... Я уже не девочка - я женщина. Мне нужны вещи. Будут ли они у меня когда-нибудь? Писать всё утро, потом быстро пообедать - и снова писать, до самого вечера..." и еще: 
"Я сейчас настоящая затворница. Ничего не делаю, только пишу и читаю, читаю и пишу..."

[Моэм: Едва обоснуются в каком-то месте, как Кэтрин оно уже опротивело, и приходится перебираться снова. За два года тринадцать переездов.]

Жизнь и работа Мэнсфилд навсегда изменились со смертью брата, Лесли Бичема, погибшего в октябре 1915 года во Франции, на фронтах Первой мировой войны. Кэтрин была потрясена этой гибелью, она искала утешение в ностальгических воспоминаниях о детстве в Новой Зеландии, она всё чаще пишет о родине.
Из стихотворения КМ, описывающего её сон вскоре после смерти брата:

У памятного потока брат мой стоит,
Ждет меня, ягоды держит в руках...
«Вот – тело моё. Сестра, бери и ешь».

На протяжении 1916 года Мэнсфилд расширила круг своих литературных знакомств. Она посещала уик-энды у леди Оттолин Морелл в Гарстингтоне. Встречалась с Дорой Кэррингтон, Т. С. Элиотом, Литтоном Стрейчи и другими представителями группы Блумсбери.
В ноябре завязалась дружба Мэнсфилд с Бертраном Расселом, а в январе 1917 – с Виржинией Вулф, с которой Кэтрин познакомил Литтон Стейчи.

Виржиния Вулф сначала сочла Мэнсфилд «неприятным, но сильным и беспринципным характером», но потом признавала в ней «самую лучшую из писателей-женщин – кроме, конечно, одной, прекрасной, но очень скромной».
Виржиния Вулф о знакомстве с КМ: «Я немного шокирована её, на первый взгляд, заурядностью. Однако когда это впечатление слабеет, она столь умна и непостижима, что вознаграждает дружбу».

В начале 1917 года Мэнсфилд и Mарри временно расстались, хотя он продолжал навещать её в новой квартире. Ида Бейкер, которую Мэнсфилд нежно и снисходительно называла своей «женой», вскоре поселилась вместе с ней.

После 1916 года Мэнсфилд вступила в свой самый плодотворный творческий период, начавшийся с нескольких рассказов, включая «День мистера Реджинальда Пикока» (Mr Reginald Peacock's Day) [где вывела образ первого мужа, Джорджа Баудена - прим. перев.] и A Dill Pickle, опубликованные в журнале "Нью эйдж".

В апреле 1917 года Виржиния Вулф и её муж Леонард, недавно основавший издательство Hogarth Press, обратились к ней с просьбой о рассказе, и Мэнсфилд предложила им «Прелюдию», которую начала писать еще в 1915 – тогда под названием «Алоэ» (The Aloe). Рассказ сосредоточен на жизни новозеландской семьи, с минимальным внешним сюжетом. Хотя после издания в 1918 он не достиг широкой аудитории и был едва отмечен критикой, позднее «Прелюдия» стал одним из самых известных рассказов Мэнсфилд.

Летом 1917 Мэнсфилд живет у Виржинии Вулф в Ашеме. Подозревая Оттолин Морелл в связи с Джоном Марри, Кэтрин разрывает отношения с ней.

В декабре 1917 года Мэнсфилд заболела, и вскоре ей был поставлен диагноз - туберкулез. Отказавшись от санатория, поскольку это отлучило бы её от писания, она воспользовалась единственной возможностью – на период английской зимы выехала за границу.

[Моэм: ...отрывок из автобиографии Марри.
“Я поблагодарил его (доктора), распрощался с ним и поднялся к Кэтрин.
— Он говорит, что я должна поехать в санаторий, — были ее слова. — Но санаторий меня убьет. — Она бросила на меня быстрый испуганный взгляд. — Ты тоже хочешь, чтобы я уехала?
— Нет, — безнадежно ответил я. — Это ни к чему.
— Значит, ты веришь, что санаторий меня убьет?
— Верю.
— И веришь, что я поправлюсь?
— Да, — ответил я”.]

Писательница поехала во Францию, в Бэндол, остановившись в полупустой нетопленой гостинице, где развилась её депрессия. В феврале 1918 туда приезжает Ида Бейкер, чтобы ухаживать за подругой.

Кэтрин продолжает писать рассказы, включая «Je ne parle pas français», одну из самых мрачных своих работ (считается, что вдохновением послужили «Записки из подполья» Достоевского; рассказ очень личный, в негативном свете изобразивший Марри).

В 1918 был опубликован и «Блаженство» (Bliss), - рассказ, название которого позднее станет заглавным во втором сборнике рассказов Мэнсфилд, вышедшем в 1920 году.

Здоровье Мэнсфилд продолжало ухудшаться, в марте 1918 случилось первое кровоизлияние в лёгкие.

29 апреля 1918 года наконец было завершено дело о разводе Мэнсфилд и Баудена, и 3 мая она вышла замуж за Джона Марри.

8 августа 1918 в Новой Зеландии умирает мать Мэнсфилд, Энни Бичем.

В октябре Мэнсфилд получает медицинские подтверждения серьезности своего состояния здоровья.

В начале 1919 года Марри стал редактором престижного еженедельника “Атенеум” (Athenaeum). Для этого издания Мэнсфилд написала более 100 обзоров; они были опубликованы посмертно в сборнике «Романы и романисты» (Novels and Novelists), подготовленным Джоном Марри.

В апреле 1919 года КМ вернулась в Англию – это был её последний визит сюда. Она отмечает: «Я пишу... Если бы только успеть написать все рассказы, – только бы хватило времени!»

Летом 1919 Кэтрин много времени проводит с Виржинией Вулф.
Вулф – в адрес КМ: «На мой взгляд, ты столь пряма и непосредственна, - чистая, как стекло – изысканная, одухотворенная...» После смерти КМ Вулф пишет о ней в дневнике как о «единственной писательнице, которой я завидовала».

Приезжает отец, Гарольд Бичем, - Кэтрин видится с ним впервые после 1912 года. Однако отношения его с Марри не складываются.

В сентябре 1919 года Мэнсфилд отправляется на виллу в Сан-Ремо, Италия.

Марри часто навещает жену. В декабре происходит перелом в отношениях супругов и окончательное примирение.

Кэтрин пишет «Историю женатого человека» [?] (The Man Without a Temperament), рассказ о больной жене и её страдающем муже. Биограф Джоанна Вудс отметила, что эта работа стала поворотным моментом для Мэнсфилд, достигшей мастерства создавать «новую объективность, придающую рассказу глобальный размах».

В январе 1920 Марри возвращается из Италии в Лондон. Кэтрин подруги перевозят в Ментон, Франция. С сентября 1920 года она живет на Villa Isola Bella вместе с Идой Бейкер.

После публикации в 1920 году рассказа «Мисс Брилл» (Miss Brill), - это горьковато-сладкая история болезненной женщины, которая в Париже ведет эфемерную жизнь, состоящую из наблюдений и простых радостей, - упрочилась репутация Мэнсфилд как одной из выдающихся писателей модернизма. Титульный рассказ сборника, «Блаженство» (Bliss), который повествует о похожей героине, столкнувшейся с неверностью мужа, также заслужила похвальные отзывы критики. Затем последовал столь же успешный сборник рассказов, «Прогулка в саду» (The Garden Party), опубликованный в 1922.

В декабре 1920 года Джон Марри отказывается от должности редактора “Атенеума” и переезжает в Ментон к жене.

Мэнсфилд настойчиво консультируется с разными специалистами в поиске лечения туберкулеза.
В марте 1921 года она пишет отцу: "...с годами я всё чаще возвращаюсь мыслями в Новую Зеландию. Юная страна - истинное наследство, хотя требуется время, чтобы об этом вспомнить. Однако Новая Зеландия у меня в крови".

[Моэм: Кэтрин Мэнсфилд не нравилось в Новой Зеландии, пока она жила там; но позже, когда Англия не дала ей того, что она искала, когда она была уже больна, мысли ее часто возвращались к стране ее юности. Иногда она жалела о том, что уехала. Теперь, задним числом, ей казалось, что на родине она жила полной, разнообразной, упоительной жизнью. И хотелось писать об этом.]

В мае 1921 она переезжает из Ментона в Швейцарию. Рядом с ней – верная Ида Бейкер и кузина, Элизабет фон Арним.

В 1921 году Мэнсфилд пишет большинство самых значительных своих работ, хотя здоровье продолжает ухудшаться.

Последние годы

В феврале 1922 года она едет в Париж на консультацию к русскому врачу Ивану Манухину. Его «революционное» лечение, состоявшее в бомбардировке её селезенки рентгеновскими лучами, привело к возникновению приступов жара и онемению ног.

Именно здесь, в Париже Мэнсфилд пишет свои последние рассказы - "Муха" (The Fly) и "Канарейка" (The Canary).

Она знала, что её работы наконец заслужили широкое признание, но всё равно чувствовала, что «жизнь даётся лишь раз, и я её растратила впустую». Она мечтает поехать в Новую Зеландию, и пишет последний свой рассказ, «Канарейка». В 1922 КМ записывает: «Я не могу работать... моя душа почти мертва».

В июне Мэнсфилд и Джон Марри возвращаются в Швейцарию. Ида неизменно сопровождает и заботится о подруге.

В августе 1922 года слабеющая писательница приводит в порядок свои бумаги и дела, оформляет завещание.

The Dictionary of National Biography сообщает, что в этот период писательница стала ощущать, что её отношение к жизни было неоправданно бунтарским, и в последние недели жизни находилась в поиске путей к возрождению и успокоению своей духовной жизни.

2 октября 1922 года Мэнсфилд и Ида едут в Париж, а оттуда - в «Институт гармоничного развития человека» Джорджа Гурджиева (Georges Gurdjieff's Institute for the Harmonious Development of Man), расположенный в Фонтенбло.

Там ею опекалась "Ольгиванна" (Ольга Ивановна) Лазович Хинценберг (Olgivanna Lazovitch Hinzenburg) (позже госпожа Франк Ллойд Райт).
Она писала о появлении КМ в институте: «Она стояла на пороге столовой и осматривала всё пронзительными, яркими темными глазами. Их словно сжигало желание и жажда впечатлений. Она хотела сесть обедать вместе со всеми, но кто-то пригласил её в другую комнату... Я сказала Гуржиеву, как она мне понравилась и какое у неё славное лицо... Когда я вышла из её комнаты, то на несколько секунд прислонилась к стене... Почему она должна умереть... А моём разуме встало четкое понимание – я осознала, что ей нужно».

Ида находит работу и селится на ферме по соседству.

КМ решила, что не будет писать три месяца. «Я истощила свои запасы. Жизнь не приносила никаких изменений. Я хочу писать, но по-другому – гораздо более ровно».

9 января 1923 года Мэнсфилд зовет Марри навестить её. В тот же вечер произошло смертельное легочное кровоизлияние. Есть сведения, что Кэтрин, желая продемонстрировать мужу своё хорошее самочувствие, пробежала лестничный пролёт - напряжение оказалось чрезмерным...
Последними словами писательницы были: "Я люблю дождь. Хочу почувствовать его на моём лице".

12 января 1923 года – похороны писательницы на кладбище района Фонтенбло в Эйвоне.

[о последнем периоде жизни Мэнсфилд - отрывок из книги Питера Вашингтона «Бабуин мадам Блаватской»]

Эпитафией на могиле Мэнсфилд стала цитата из «Короля Генриха IV» Шекспира, которую она сделала эпиграфом в своём сборнике «Блаженство» и другие рассказы»:

«...но я могу вас уверить, милорд дурак,
что среди этой крапивы, которую называют опасностью,
мы сорвем цветок, называемый безопасностью».


Заключительный период жизни Кэтрин Мэнсфилд был чрезвычайно плодотворным. Большая часть её прозы и стихотворений не были опубликованы при жизни. Марри взял на себя труд редактирования и издания её работ. Его усилиями были составлены и опубликованы два сборника рассказов – «Гнездо голубки» (The Dove's Nest) в 1923 году и «Нечто детское» (Something Childish) в 1924, а также стихотворения «Алоэ» (The Aloe), сборник критических работ (Романы и Романисты / Novels and Novelists) и множество изданий ранее не публиковавшихся писем и дневников Мэнсфилд.

Наследие

Кэтрин Мэнсфилд по праву считается одной из лучших авторов коротких рассказов своего времени. Множество её работ, включая «Мисс Брилл», «Прелюдия», «Прогулка в саду», «Кукольный домик» и более поздние работы, например, «Муха», часто публикуются в антологиях коротких рассказов.

Мэнсфилд опередила своё время, отдав дань уважения русскому драматургу и писателю Антону Чехову. Некоторые его темы и приёмы она использовала в своём творчестве.

В честь Мэнсфилд названо множество школ. В школе Карори в Веллингтоне установлен каменный памятник с мемориальной доской, как дань памяти и уважения творчеству писательницы.

Улица во французском Ментоне, где жила и писала Мэнсфилд, названа в её честь, и ежегодно присуждаемая стипендия дает право новозеландскому писателю поработать в бывшем доме Мэнсфилд, Villa Isola Bella. Проводимый в Новой Зеландии знаменитый конкурс на лучший рассказ также носит имя Кэтрин Мэнсфилд.

источники: 1, 2, 3, 4

биография Мэнсфилд в изложении Сомерсета Моэма

Перевод – Е. Кузьмина © http://elenakuzmina.blogspot.com/

Sunday, March 01, 2009

Эвелин Скотт / Evelyn Scott (17/01/1893 – 03/08/1963)

Эвелин Скотт / Evelyn Scott
(урожденная Элси Данн/Elsie Dunn, 17 января 1893 – 03 августа 1963) – американская писательница, драматург, эссеист и поэт. Писала также под настоящим именем, и под псевдонимом Эрнест Суза (Ernest Souza).

Монохромность

Серая вода,
Серое небо, скользящее в море.
Ночь,
Старая, уродливая и угрюмая,
Ложится на воду,
Дрожа мелкой дрожью в сумерках
Как чрево в пыточной боли.

**

Зимняя луна

Маленькая белая луна цветком чертополоха
Миновавшая холодные скалы и топи:
Маленькая белая луна цветком чертополоха
Несущаяся сквозь замерзшую лиловость.

**

Изолятор

Мы – разрозненные центры сознания
Из всевозможных вселенных.
Мы вибрируем статически на триллионе золотых проволок.
Триллион наших золотых пальцев сплетается в сумбурной темноте,
И с трепетом сжимает крепко,
Сознавая в страдании
Всё, что никогда не знаем.

Перевод – Е. Кузьмина © При использовании моих переводов обязательна ссылка на сайт http://elenakuzmina.blogspot.com/

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...