Wednesday, February 25, 2009

Эверетт Руэсс / Everette Ruess (29 March 1914 – 1934)

В ноябре 1934 года, в возрасте двадцати лет, Эверетт Руэсс исчез из страны каньонов Эскаланте, штат Юта. Хотя его осликов нашли около лагеря Эверетта, судьба самого юноши остается тайной.

Руэсс оставил после себя замечательное собрание писем, эссе и стихотворений, где с художественной точки зрения проявилось его очарование великолепными, постоянно меняющимися панорамами дикой природы.

Художественные работы Эверетта включают рисунки и акварели, но самыми известными стали его гравюры по дереву. «Эти гравюры демонстрируют чрезвычайно развитое для столь молодого человека чувство равновесия и композиции, - говорит Стивен Р. Джерман, художник-график, получивший лицензию на воспроизведение гравюр Эверетта около десяти лет назад. – Однако когда речь идет о работах любого молодого художника, дело не только в самой работе; величие определяет окружающий её дух. Этого в работах Эверетта в избытке».

Где бы ни собрались поэты, искатели приключений и путешественники Юго-запада, обязательно зайдет речь об Эверетте Руэссе. Его именем, словно лесной дымкой, околдованы далекие горизонты.

Эверетт покинул Эскалатне, штат Юта, 12 ноября 1934 года, чтобы писать, рисовать и исследовать места древнеиндийских поселений среди утёсов. В последнем письме, полученном его родителями в Лос-Анджелесе, Эверетт предупредил, что в течение десяти дней у него не будет возможности для общения. Со своими красками, книгами и двумя осликами, он исчез в одном из самых необитаемых и малоизвестных районов Соединенных Штатов.
Он не вернулся.

Пастух рассказал, что видел юношу 19 ноября в том месте, где приток реки Эскаланте впадает в реку Колорадо.
Встревоженные его длительным отсутствием, добровольцы организовывали поисковые партии, в течение долгих дней прочесывая холмы и каньоны. Были разложены сигнальные огни, стреляли из ружей. Индейцы и скауты искали источники воды и следы пребывания Эверетта.
В каньоне Дэвиса нашлись два ослика, пасущиеся спокойно, словно он только что ненадолго их оставил.
Одна за другой, поисковые группы возвращались – без Эверетта. Верный своему бродяжническому кредо, «Когда ухожу, я не оставляю следов», - он бесследно исчез.
Пустыня предъявляла права на Руэсса, писателя, путешественника и художника; пустынные тропы были его дорогой к романтике. Его картины уловили черно-затенённое уединение скальных городов. Его стихи рассказали о ветре и выступе утёса, он воспел дух пустошей. Эверетт был частью пустыни. И в конце концов, она им завладела.

Он был одной из земных странностей – из тех скитающихся немногих, кто отрицает сдержанность и презирает запреты. Его жизнь была поиском свежего, нового. Красота была мечтой. Он гнался за своей мечтой в одиночестве пустыни – где вместе с ветром воспел свою последнюю песню.

Искания Эверетта рано начались - и рано закончились. В детстве он отворачивался от игрушек - ради узнавания, изучения цвета и рифмы. Резьба по дереву, лепка из глины, создание эскизов – этим были заняты годы формирования юноши в Нью-Йорке и Чикаго. Из этих ранних увлечений выросло многообразие его творчества – средства, с помощью которых позднее он передавал и объяснял многоцветие пустыни.

В 12 лет Эверетт нашел для себя основное - писание. Он создавал пытливые эссе, запоминающиеся стихи; начал вести литературный дневник. Дневник вырос - в потертые в путешествиях, заполненные приключениями тома. Ветер и дождь добавляли свои метки к страницам, покрытым наспех сделанными карандашными записями при свете множества походных костров.

В 15 лет Эверетт был членом творческого поэтического класса миссис Сноу Лонгли Хауш 1929 в лос-анджелесской средней школе. Ранний порыв к созданию стихов совпал с получением книги Маргарет Болл Диксон «Перекати-поле» в качестве награды за посвященное индейцам стихотворение «Реликт». Оно было написано в годы обучения Руэсса в школе Вальпарайсо, Индиана. Тишину ночей среди дикой природы в период его странствий взрывала декламация им запомнившихся песен – стихов, которые (в своих дневниках) он называл поддерживающими дух и восстанавливающими храбрость.

Даже в раннем возрасте Эверетта называли диким. Беспокойность океана походила на его собственную неугомонность; его манили горы; его очаровывала пустыня. В его стихах говорилось о просторе, ветре, песке и мудрости.

И в 18 лет надежда-мечта Руэсса о далях оформилась. Он писал в своем последнем отроческом эссе:

«Однажды ночью, довольно давно, когда я беспокойно метался по кровати, во мне окончательно оформился замысел... Мой мозг был занят напряженными грёзами. Я вызывал в воображении тысячу забытых городов, оставленных временем позади; отвесные серые горы; мили и мили голой, недружелюбной пустыни; холодные озера... джунгли, заполненные смертоносными змеями, огромными бабочками, сверкающими цветами, лихорадкой и смертью. Я плавал в подсвеченных кораллами водах. Сквозь невыносимую жару и непрестанные ливни я продирался вперед.

На промозглых, продуваемых ветрами равнинах... я разбивал лагеря. На берегах неторопливой Амазонки я разжигал костры... Я бродяжничал один в дикой местности... На стегаемых штормом островах я стоял, рассматривая горные пики в отдалении. Потом разбил лагерь у их подножья, в затененных долинах, наблюдая закат... Все эти картины я видел и всё это пережил той давней ночью. А сейчас – ночь перед моим походом. Я еще раз думаю о том, что ждет впереди.


Горькая боль предстоит мне, но я её вынесу. Красота, которую немыслимо передать словами, будет моей... Возможно, меня ждет смерть... Я не стану легкой добычей цинизма и скуки. И независимо от того, что может приключиться, пусть мне хватит понимания непостижимого юмора всего этого».


Это было прощание Эверетта с детством и домом.

Он путешествовал на лошади и ослике – по Аризоне, Нью-Мексико, Юте и Колорадо, на протяжении 1931, 1932 и 1934 годов. Два лета – 1930 и 1933 годов - он совершал длительные переходы длиннот и широт Парков Секвойя, Йосемит и Высокой Сьерры. Странствуя, он вспоминал темы знаменитых опер и симфоний. Он читал, писал, рисовал, думал и излагал философию, которая соответствовала бы крайностям его существования бродяги-художника.

В последнем письме Эверетта брату Вальдо говорится: «... что до того, когда я посещу цивилизацию, это будет не скоро. Я не устал от дикой природы... Я предпочитаю седло автомобилю и забрызганное звёздами небо – бессвязной чепухе, невнятному и трудному, ведущему в неизвестность... Достаточно того, что меня окружает красота...
Это был полный, богатый год. Я не оставил несделанным ничего из странных или восхитительных вещей, которые хотел сделать».


В Аризоне он объезжал полудиких лошадей, клеймил телят и исследовал скальные города, которыми, как он писал, «овладели тусклые и тихие века». В 1934 году он работал с археологами Калифорнийского университета на раскопках около Кайенты. Он был единственным белым, которого в тот год разрисовали индейцы Хопи (the Hopis) для традиционного Танца Антилопы. Он говорил на языке Навахо и пел индийские песни. Однажды он произносил нараспев молельные песнопения у кровати больной индийской девочки.
Путешествуя, он продавал свои гравюры по дереву и акварельные рисунки.

Он выносил стоически – как истинный индеец – невзгоды своей одинокой жизни.
Среди пустошей земли он обнаружил нечто, дающее забвение от того, что он называет «скрытым беспокойством и дикой тоской». Он часто говорил: «Я тоже жажду внутреннего покоя, но есть еще песни юности, которые я должен пропеть».

Один в безмерных песчаных заносах и пальцеподобных горных пиков, Эверетт забыл о течении времени. Он забыл, что цивилизация ждала его возвращения. Забыл всё, кроме наполненного тайной голоса ветра, обещающего ему раскрыть секреты расстояний. Здесь была красота, которую он искал. Он впитывал розовато-лиловое и пастельное великолепие, карабкался на утёсы, исследовал, забывая вернуться...

Известно только, что Эверетт не дожил до 29 марта 1935 года, своего 21-го дня рождения. Многочисленные теории не могут объяснить его исчезновения. Только ветер, которому он дал обещание (в 15 лет Руэсс написал стихотворение «Я дал ветру обет»), знает ответ на эту загадку.

Странно пророческими звучат строки из его «Песни дикой природы»:

Скажи, что я голодал; что был изнурён и потерян;
Что был сожжен и ослеплен солнцем пустыни;
Со стертыми ногами, измученный жаждой и болезнями;
Одинокий, промокший, холодный, но я осуществил свою мечту!

источники: 1, 2

Перевод – Е. Кузьмина © При использовании моих переводов обязательна ссылка на сайт http://elenakuzmina.blogspot.com/

Tuesday, February 24, 2009

Легенда Эверетта Руэсса / The legend of Everett Ruess

Руэсс был художником и литератором, исследовавшим Юго-западные территории - вплоть до своего таинственного исчезновения в 1934 году. Его жизнь и произведения, посвященные красоте Эскаланте, Юта (Escalante, UT), оказали сильное влияние на туристов и защитников окружающей среды, став стимулом для охраны природы этих территорий.

Осенью 1934 года молодой человек писал из Эскаланте:
"Мой лагерь находится на самой разделительной точке, откуда видна страна, простирающаяся к синему горизонту на восток и на запад. Меня касаются последние лучи заходящего солнца по вечерам и первые на рассвете".

Молодого человека звали Эверетт Руэсс. Ему было 20 лет, родился в Лос-Анджелесе. 1934 год он провел, исследуя необжитую местность американского Юго-запада, путешествуя в компании двух осликов, Коклебура [Cockleburrs - от названия растения дурнишник – прим. перев.] и Шоколада.

Сейчас, в такое прозрачное утро, когда глаз радует синева неба и оранжевый песчаник, я путешествую невидимыми следами по стране, где Эверетт Руэсс разбил лагерь. Я пытаюсь понять, как, 60 лет назад, этот юноша спустился в один из этих каньонов, попав в беду и обретя трансцендентный опыт.

В Эскаланте он явился со своими осликами, нагруженными кистями и холстами художника. Учитывая его молодость, можно сказать – подающий надежды художник. Но Руэсс был по-настоящему хорош - в Калифорнии ему покровительствовали Ансельм Адамс (Ansel Adams), Мэйнард Диксон (Maynard Dixon) и Доротея Ландж (Dorothea Lange). Он легко мог бы вести богемную жизнь в Беркли или Кармэле. Вместо этого Эверетт бродил по каньонам пустыни в поисках... да, жизни.

Он вел записи своих путешествий и в произведениях искусства - картинах и гравюрах, - и в письмах родителям, брату и друзьям:

«Меня никогда не удовлетворяла жизнь, которую ведет большинство людей. Я всегда хочу жить более напряженно, ярко и богато. Зачем марать, губить и скрывать подлинные стремления и любовь, когда говоря о них можно найти того, кто бы понял, а воздействуя на них, можно обнаружить истинную сущность себя самого?»

и:

«Моим богом всегда была красота; для меня это значило больше, чем люди. И как глумятся и презирают моего бога или богиню в этой стране, которая для меня – самое прекрасное из всего, что я узнал в своих странствиях!»

Он должно быть чертовски вас раздражает. Красота, богини – надо быть 20-летним, чтобы так разговаривать; надо быть 20-летним, чтобы стерпеть, когда так говорят. Но Руэсс - на диво славная компания. Я положил в рюкзак сборничек его писем, и когда мы с компаньонами-путешественниками останавливаемся, чтобы перекусить, открываю его, ожидая докуки и раздражения. Но нет. Может, это из-за его забавных записей об осликах или из-за того, что самый лучший портрет рисует его мальчишкой с примечательно глуповатой ухмылкой. А может, это потому, что он так чётко следует традиции американских изгнанников, обратившихся к дикой природе, чтобы заполнить пустоту в душе: Торо в лесах штата Мэн, Джон Мюир (John Muir) в Сьерра или убегающий в спешке Гек Финн.

Я путешествую с теми, кто отлично знает эти каньоны. Одна из спутниц замечает открытую книгу: «Именно так можно увидеть эту страну. Как делал Руэсс. В одиночестве».
«Он был для нас вдохновением, - говорит другой. – Этого хочет каждый: затеряться, исчезнуть в этих каньонах».

Именно так произошло с Эвереттом Руэссом. Письмо с описанием синего горизонта – последнее, полученное от него. Поначалу семья не беспокоилась - он и раньше бывал в местах, куда письма не доходят. Но к 1935 году поисковые группы начали прочесывать реку Эскаланте. Осликов, Шоколад и Коклебур, нашли пасущимися в ущелье Дэвисе Галч (Davis Gulch); внизу каньона обнаружили остатки лагеря. Но нигде не было никаких следов Руэсса – ни постельных принадлежностей в скатке, ни кистей, ничего, чтобы подтвердить хотя бы наихудшие опасения о совершенной им оплошности в суровой местности, которая их не прощает.

В последние годы страна Эскаланте была у всех на устах. В 1996 году она вошла в состав
национального памятника природы Grand Staircase-Escalante National Monument. Открытие этого памятника было нелегкой задачей. Люди в этой части Юты во многом остались такими, как во времена Руэсса – консерваторы, опасающиеся чужаков, решающих, что делать с их задним двором. Политиков выставляли в смешном виде. Туристов, поддерживающих защитников окружающей среды, ждал не особенно теплый приём. Один из моих попутчиков говорит: «Если ты турист, покупающий на рынке провизию, они просто глазели и швыряли тебе сдачу».

Все это имеет гораздо большее отношение к Эверетту Руэссу, чем можно подумать. После его исчезновения вокруг него росли легенды. Некоторые довольно жесткие: Руэсс столкнулся с ворами рогатого скота и был убит. Другие версии полны надежды: он ушел жить к индейцам Навахо. Десятилетия спустя, издатель Гиббс Смит из Лейтона, Юта, заинтересовался настолько, что начал изучать эту историю. Он и его друг, Рушо, выследили оставшихся в живых членов семьи и друзей Руэсса, восстановили события его последних дней - и издали книгу об этом парне и своих поисках. В недалеком будущем книг будет больше; Смит – соавтор документальной драмы о Руэссе, выпуск которой ожидается в этом году.

И когда экологические группы, например, SUWA (Альянс в защиту дикой природы, Южная Юта /Southern Utah Wilderness Alliance) выступили с предложением сохранить Эскаланте как официальный заповедник дикой природы, они тоже обратились к Руэссу. Один из членов SUWA разыскал тайник оттисков с гравюр парня. Теперь даже город Эскаланте, - который медленно приходит к убеждению об экономической выгоде от памятника, - использует гравюры Эверетта Руэсса в качестве своей эмблемы.

Гиббс Смит полагает, что Эверетт Руэсс спас гладкие утёсы каньонов Эскаланте, научив людей, каким образом следует на них смотреть. Смит говорит: «В его времена эта земля была местом непростой жизни ковбоев и небольших разведывательных работ. Эстетической ценности этих земель никто не замечал. А Эверетт увидел её». В этом смысле Руэссу, как Генри Торо, Джон Мюру или Геку Финну, судьбой назначено продолжать жить. «Людям нужен человек, романтически влюбленный в эту землю. Он и есть этот человек. По этой причине люди хранят память о нём».

Вечер. Мы вспотели и устали. Но небо приобретает глубокий синий цвет, и в последних солнечных лучах стены каньона огибают нас, просвечивающие, как полости сердца. Не нужно никакого усилия воображения, чтобы почувствовать присутствие здесь бестолкового, одаренного мальчика. Предоставим последнее слово ему:

«Что до того, когда я собираюсь посетить цивилизацию, думаю, это будет не скоро. Я не устал от дикой природы; наоборот, всё более пылко наслаждаюсь её красотой и кочевой жизнью, которую я веду... Разве вы станете винить меня в том, что я остался здесь, являясь частью этого, где я – единое целое с окружающим меня миром?»

источник

Перевод – Е. Кузьмина © При использовании моих переводов обязательна ссылка на сайт http://elenakuzmina.blogspot.com/

Monday, February 23, 2009

Эверетт Руэсс: Когда ухожу, я не оставляю следов./ Everett Ruess (1914-1934): ”When I go, I leave no trace.”

...А когда придет время умирать, я найду
самое дикое, самое одинокое, самое пустынное место.

(12 июля 1933 года,
из письма Вальдо Руэссу
из Чинли, Аризона)

В 1934 году, в нежном 20-летнем возрасте, Эверетт Руэсс исчез в разреженном воздухе дикой природы Юты. Его голодных осликов обнаружила поисковая партия в каньоне с почти вертикальными стенами, рядом с его снаряжением. Никогда не было найдено никаких следов этого мальчика-поэта, который самостоятельно отправился через пустыни в легенду. Ясность его юношеского мышления изумляет меня по сей день.

Он закончил среднюю школу в городе самообмана - Голливуде - и быстро ощутил отвращение к нему, находя утешение в дикой природе. Эверетт пешком пересек – снова и снова - дикую местность Юго-Запада, отправляя в Лос-Анджелес, своим родным, письма, полные рано расцветшей мудрости. Ему было суждено погибнуть как мудрецу, прекрасно и безжалостно.

Испанский поэт Хуан Рамон Хименес (Juan Ramón Jimenez) странствовал по провинции Уэльва со своим осликом Платеро, и его прозаическая элегия «Платеро и я» (Platero y Yo) стала современной классикой.
Ослика Эверетта звали Чоколатеро [осликов звали Коклебур – от названия растения дурнишник, - и Шоколад / Cockleburrs and Chocolate - прим. перев.]. Он въехал в город Эскаланте, штат Юта, - одежда пыльная и изорванная в клочья, болтающиеся ноги почти касались земли. Похоже на сцену из «Дон-Кихота» в Богом забытой деревне Ла-Манчи. Эверетт и сам видел в подобном появлении элемент юмора из плутовского романа: «Помните, Санчо Панса ехал верхом на осле? [...] Однажды ехал на осле Христос. Так что я не одинок».

В этом вся сущность Эверетта. Он, который в глазах своих скучных и полных злобы собратьев, выглядел юным фигляром (как в свое время считали сумасшедшим Хименеса), на самом деле был святым человеком, исполненным света. Подобно Исайе, поэт-пророк двадцатого столетия, он чувствовал, что современные города были «большими ошибками», и в конце концов выполнил своё «обещание ветру», данное, когда ему было 15 лет:

Вперед, из безбрежных неведомых мест,
Сквозь вечные пустоты,
Во всех нас вздымается и мчит
Необъятная мощь ветра. [...]

В невероятной тишине разреженного синего воздуха
Высоко на краю одинокого утёса,
Где воздух - ясная, чистая разреженность,
Даю я ветру... свой обет:

«Силою моей руки, зрением моих глаз,
Сноровкой пальцев моих, клянусь,
Покуда жизнь живёт во мне, никогда не пойду я
Иным путём, кроме стремительной дороги ветра».

Богатство этого стихотворения возникло из юной души, странствующей в одиночестве в дикой природе, - Эверетт разбивал лагерь и читал у костра Шекспира, Рабле, «Тысячу и одну ночь», пробуждаясь с веселым юмором: «Встал рано. Я подбрасывал блинчики собственного непревзойденного замеса с исключительной сноровкой и удовольствием»; «Я упаковал вещи с превосходным проворством и быстротой»; «Я набил карманы печеньем и шел дальше»; «Я загнул полы шляпы и думал о будущем». (Дневник из дикой местности)

Отдыхая в Эскаланте перед своим последним переходом пустыни, которым он выполнял своё обещание, Эверетт разрешил детям покататься на своих осликах. Покидая город, который он больше никогда не увидит, юноша написал своим отцу и матери. Вот последние уцелевшие из записанных им слов: «Итак, завтра я снова направляюсь на испытание, к югу каньонов».

Эверетт считал пустыни Юго-запада гораздо лучшей школой для поэта, чем UCLA (университет Калифорнии, Лос-Анджелес), где профессором был его отец: «Как может возвышенная, непокорённая душа вроде моей быть заключенной в тюрьму этого академического болота?» Эверетт не выносил Лос-Анджелеса, как Гораций терпеть не мог Рима. Битком набитая метрополия - неподходящее место для взращивания безмятежности, необходимой для духовного процветания.

В полном одиночестве пребывая среди дикой природы, Эверетт ликующе писал семье в Лос-Анджелес: «Здесь я странствую среди красоты и совершенства. Там каждый движется среди уродства и ошибок». В ограниченной, тесной среде Европы Артур Рембо, напоминающий Эверетта, не имел в распоряжении фантастических просторов дикой природы Юго-запада, где можно было бы затеряться, и ему пришлось отправиться в Эфиопию, став отступником цивилизации, где он, как Эверетт Руэсс в «Песне дикой природы», «расхаживал и бесшумно скользил меж горных вершин».

Сидя посреди лета в Долине Столбов (Monument Valley) под тенью сучковатого можжевельника, с ближайшим источником воды за много миль от него, Эверетт в последний год своей жизни писал: «В детстве я мечтал о такой жизни». Рембо в «Семилетних поэтах» (Le Poète de Sept Ans) мечтал о «великой пустыне», которую он тоже в итоге обрел - в Африке.

Эверетт Руэсс был расцветающим «абсолютным художником», говоря термином Кеннета Патчена (Kenneth Patchen; 1911-1972; автор визуальных стихотворений) – с самого раннего возраста он был одаренным живописцем и гравером, для которого естественно было петь и писать стихами. Он обладал гармонией (которую Гораций считал основной) врожденного гения и артистической смекалки и такта, которым его с раннего возраста обучила мать, одаренная лос-анджелесская художница Стелла Найт Руэсс (Stella Knight Ruess). Его природное чутьё привело к пониманию музыки как основной силы поэзии, когда он насвистывал симфонию Фрэнка на горном воздухе Высокой Сьерры или слушал зачаровывающие мелодии природы. Во время своих долгих переходов Эверетт рисовал и делал гравюры.

Однажды я посетила его брата Вальдо в Санта-Барбаре. Он любезно показал мне акварели, нарисованные Эвереттом с 11 лет до того момента, как он покинул дом. В этих рисунках заметно подающее надежды мастерство, которому, увы, никогда не суждено было воплотиться в зрелости. Но его разум был удивительно взрослым для такого молодого человека. Его уход прочь от безумия, свойственного южной Калифорнии (Лос-Анджелес исключительно безумен) было бескомпромиссным. Если бы он прожил дольше, его бы, наверное, помнили как одного из ведущих американских художников двадцатого столетия.

В семнадцать лет, один в Большом каньоне, он писал: «Миру не нужно Искусство - только художникам». Байрон, Kитс и Шелли тоже покинули общество с тем же самым бескомпромиссным неприятием его фальшивых идолов и нечистых стремлений. Хотя он был только юношей, Эверетт Руэсс созерцал наше крушение со зрелым самообладанием сродни Робинсону Джефферсу (Robinson Jeffers):

«Мир – ад, тяготеющий к уничтожению, корчащийся от одной западни к другой, всё более и более безнадежно вовлеченный в неразрывные, порочные круги, и обретающий движущую силу на презренном пути к Разрушению».

Эти слова исполнены пророческой силы; пророк – слово, в котором сокрыто другое – «поэт». Они трепещут и звучат как слова Исайи о судьбе Вавилона:

«Его час скоро пробьёт, и дни его не будут продлены. [...] Смотрите, все они – суета и тщеславие; и их труды - ничто: эти литые образы - ветер и крушение [...], они канут в темноту».

Временами письма Эверетта предвещают его смерть или исчезновение, почти как если бы он планировал это. За три года до своего исчезновения он писал: «Я отправлюсь в последнее путешествие в дикую природу, в места, которые узнал и полюбил. Я не вернусь». В 1934, последнем году его жизни, Эверетт писал: «Когда ухожу, я не оставляю следов». Перед тем, как отправиться в свой последний поход, молодой человек общался с библиотекарем лос-анджелесского пригорода Ковина, сказав: «Не думаю, что Вы меня снова увидите, ведь я собираюсь исчезнуть».

Попытки представить последние события жизни Эверетта повергают меня в изумление, подобное тому, что я испытываю в отношении Баха с его «Искусством фуги», когда мастер внезапно обрывает фугу – и умирает. Читая «Дневники из дикой природы» Эверетта (варварски изуродованные его матерью, стёршей множество строк), я обнаружила несколько записей, которые могут означать, что исчезновение в дикой местности планировалось им долгое время. Возможно, он видел, что слишком отличается от остального человечества, чтобы существовать среди нас: «Хотел бы я иметь спутника, компаньона, кого-то, интересующегося мною. Хотел бы, чтобы на меня влияли, чтобы кто-то взял меня в свои руки, руководил мною; но не думаю, что в мире есть кто-нибудь, знающий достаточно, чтобы советовать мне. [...] Так что я, в некоторой степени, боюсь самого себя».

Он не был склонен к самоубийству, но не был привязан к жизни. В калифорнийских горах Высокой Сьерры в 1933 году (кроме случайных встреч с путешественниками, хозяевами ранчо и лесниками), он вел своих осликов в самые пустынные области по следам натуралиста Джона Мьюира (John Muir Trail), наслаждаясь одиночеством.
«Мой веселый голос в торжествующем ликовании заставлял канон повторять эхом мою песню». «Думаю, я увидел слишком много и узнал слишком много – столь много, что оказался в мечте, из которой я не могу пробудиться и стать таким, как все люди». «Я всё сильнее чувствую, что не являюсь частью этого мира». «Мне слишком большим трудом дается умение ладить с другими людьми». «Жизнь не слишком сильно держит меня в настоящем, но надеюсь, что это случится снова». «Мой интерес к жизни ослабевает». На следующий год Эверетт исчез с лица земли.

В 1940 году Кристофер Руэсс, отец Эверетта, написал в редакцию журнала Desert Magazine по поводу слова "Nemo", которое Эверетт вырезал в пещере и на пороге дома индейцев мокуи (он взял себе в жены девушку из Навахо и жил среди них). Слово могло относиться к капитану Немо, покинувшему цивилизацию на своей подводной лодке, - книжка Эверетта «Двадцать тысяч лье под водой» была очень потрепанной.

Слово «nemo» также могло относиться к Одиссее – в значении «никто», по латыни, nemo. Когда греки, спасшиеся из его пещеры, насмешливо спрашивают ослепленного циклопа Полифема, что случилось, он воя от боли отвечает: «Одиссей ('никто') мне выколол глаз!» И греки язвили: «Зачем сходить с ума из-за того, что сделал никто?». Никто – это имя «писано по воде» (у Китса) и имя того, кто выполнил свой «обет ветру», исчезнув в нем. Можно прожить полную, богатую, счастливую жизнь, даже имея в распоряжении всего 20 лет.

Какая бы таинственная судьба не унесла жизнь Эверетта Руэсса, будь то проклятие индейцев навахо или убийца, крадущий чужой скот, или воля и план самого Эверетта, - он сохраняет давшееся с трудом блаженство существования и право говорить о себе в настоящем времени вечной жизни:

«Один я взвалил на плечи небо
и бросаю вызов
и возглашаю песню покорителя
четырем ветрам, земле,
морю, солнцу, луне и звездам.
Я живу!»


источник

Перевод – Е. Кузьмина © При использовании моих переводов обязательна ссылка на сайт http://elenakuzmina.blogspot.com/

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...