Thursday, March 05, 2009

Кэтрин Бичем Мэнсфилд, цитаты, дневники / Katherine Beauchamp Mansfield, quotes

Разве тебе не хотелось бы прожить разные, всевозможные жизни — одной ведь так мало — но в этом-то и радость писательства — ты можешь воплощать собою стольких людей.
— Из письма Сильвии Пэйн, 24 апреля 1906 года

Я обязана стать хорошим писателем. У меня, несомненно, есть амбиции и замыслы, но есть ли сила, чтобы их воплотить. Да.
— Записная книжка, 1907 год

Сначала я должна испытать на себе. Как я могу писать о том, чего не пережила сама.
— Дневник, 1908 год

В этом году у меня два желания — писать и зарабатывать деньги.
...
Почему у меня нет настоящего «дома» — настоящей жизни — почему у меня нет няньки-китаянки в зеленых штанах и двух детишек, которые несутся ко мне и обнимают мои колени? Я уже не девочка — женщина. Мне это нужно. Будет ли все это у меня когда-нибудь?
...Вчерашний день был для меня просто адом. Работа шла очень хорошо, и всё равно я отвратительно мучилась. Чувствовала себя такой чужой и отстраненной, и все меня обманывали, всё было уродливым и неописуемо жестоким.

Писать всё утро, потом быстро пообедать — и снова писать, до самого вечера...
Я сейчас настоящая затворница. Ничего не делаю, только пишу и читаю, читаю и пишу...
— В дни нового 1915 года

Работать — работать! Такой бесконечный восторг — знать, что всё самое лучшее, что можно сделать, еще впереди.
— Из письма Бертрану Расселу, 7 декабря 1916 года

Ужасно быть одному – да, ужасно – ужасно — но не сбрасывай маску, пока под ней не заготовишь новую, — ужасную, как нравится тебе — но всё же маску.
— Из письма будущему мужу, Джону Мидлтону Мюррею, июль 1917 года

Я пишу... Если бы только успеть написать все рассказы, – только бы хватило времени!
— 1919

Я ни при каких обстоятельствах не допущу новой публикации «Немецкого пансиона». Всё это слишком незрело... и недостаточно хорошо.
— 1920

Я – прежде всего писатель, а потом — женщина.
— Из письма Джону Мидлтону Мюррею, 3 декабря 1920 года

Я взяла себе за правило никогда не сожалеть и никогда не оглядываться назад. Сожаление – чудовищная трата энергии, и тот, кто намерен стать писателем, не может себе этого позволить. Ему не придашь форму, на нем нельзя основываться; сожаление хорошо лишь для того, чтобы в нем вываливаться, словно в грязи.
— Je ne parle pas français, из сборника «Блаженство» и другие рассказы (1920)

...с годами я всё чаще возвращаюсь мыслями в Новую Зеландию. Юная страна — истинное наследие, хотя требуется время, чтобы вспомнить об этом. Однако Новая Зеландия у меня в крови.
— Из письма к отцу, март 1920 года

Дьявольски невыносимо любить Жизнь так, как я. С течением времени я, кажется, люблю её больше, а не меньше. Для меня она никогда не становится привычкой. Жизнь всегда чудо. Надеюсь, что смогу удержаться в ней достаточно долго для того, чтобы сделать что-то по-настоящему хорошее. Я устала от смертей людей, которые подавали надежды.
— Из письма к Энн Эстель Райс, 21 мая 1921 года

Боюсь, что Вам стоит прекратить писать любовные письма моему мужу, пока он и я живем вместе. В нашем мире это одна из неприемлемых вещей.
- Из письма княгине Бибеско, любовнице мужа, 1921

Удовольствие от любого чтения удваивается, когда живешь с человеком, который любит те же книги.
— Из письма к Оттолин Морелл, январь 1922 года

Были ли мы самоуверенными, жаждущими, настоящими — живыми? Нет, не были. Мы были ничтожествами, которых подстегивали проблески того, что могло бы быть.
— Письмо Джону Мидлтону Мюррею, 11 января 1922 года

...жизнь даётся лишь раз, и я её растратила впустую.
Я не могу работать... моя душа почти мертва.
— 1922 год

Чтобы изменить своё отношение, нам бы пришлось не только смотреть на жизнь по-другому, но сама жизнь стала бы другой. Жизнь подверглась бы внешним изменениям, потому что мы прошли через изменения нашего отношения к ней.
— А. Р. Орадж, беседы с К. Мэнсфилд в Фонтенбло

Дорогой Орадж... Хочу сказать тебе, насколько сильно я ощущала твою чудесную, неизменную доброту ко мне в «старые добрые дни». И поблагодарить тебя за всё, чему ты позволил у тебя учиться...
— А. Р. Ораджу, через десять лет после знакомства с ним

Мир для меня – сон, а люди в нем — спящие. Я знала несколько примеров всплесков энергии, но это — всё. Я хочу отыскать мир, где такие всплески – всеобщие. Преуспею ли я? Меня это мало заботит. Важно попытаться и учиться жить, в единстве со всем – не отдельно. Эта изолированность — смерть для меня.
— Из письма к С. С. Котелиански (S. S. Koteliansky)

* * *
- Иде Бейкер:
Время обедать, время для прогулки – этого достаточно, чтобы раздражить меня и ввергнуть в безмерную ярость. «Кэти, милая, кто такой Вордсворт? Он мне понравится? Нехорошо сердится, потому что я тебя люблю, мой ангел, от этих самых сердитых бровок – всю тебя. Когда я снова смогу расчесать тебе волосы?» Я сжимаю зубы и говорю: «Никогда!» — но на самом деле чувствую, что если бы могла, она бы меня СЪЕЛА... Невозможно описать мою любопытствующую ненависть и неприязнь к ней – грубая, заурядная, глухая ко всему, что живо для меня, невежественная и фальшивая.

«Будем друзьями», — сказала Кэтрин Иде Бейкер, познакомившись с ней в колледже в 1903 году. Двадцать лет спустя, за несколько недель до смерти: «Если ты хочешь, чтобы, начиная с этого Рождества, я стала тебе другом, я буду. Но без чрезмерной серьезности, ma chère».

Я, такая как есть, просто не заслуживаю дружбы. Я корыстно использую тебя, — требую от тебя совершенства, — подавляю тебя – и, черт возьми, хотя это чистая правда, когда пишу это — мне хочется смеяться.

Я отношусь к тебе как к другу, обращаясь с просьбой разделить мои теперешние недостатки – в надежде, что смогу попросить разделить мои будущие достоинства.

Как тяжело покидать места. Как ни стараешься – они держат тебя, ты оставляешь кусочки, обрывки себя трепетать на заборах... маленькие лоскутки и клочки твоей собственной жизни...
— Иде Бейкер, 1922 год

[Сомерсет Моэм, «Искусство рассказа»:
Ида Бейкер, молодая женщина, ровесница Кэтрин, посвятила уходу за ней несколько лет жизни. Кэтрин обращалась с ней хуже, чем с собакой, изводила ее, поносила, ненавидела, иногда готова была убить — и беззастенчиво пользовалась ее услугами. Ида Бейкер оставалась ее верной, любящей рабыней. Кэтрин была чудовищно эгоцентрична, чуть что, приходила в бешенство, ни с кем не считалась, грубила, придиралась, держалась презрительно и высокомерно. Довольно неприятный человек, не правда ли?
На самом же деле она очень к себе располагала. Клайв Белл, который знал ее лично, говорил мне, что в ней была бездна обаяния. Она отличалась язвительным остроумием и, когда хотела, оказывалась занимательнейшей собеседницей.]

* * *
Кэтрин о Д. Г. Лоуренсе:
О, в нем есть что-то очень привлекательное – и его пыл, его страсть к жизни, – которая так нравится... он совершенно бесконтрольный – погружен в крайнее сумасшедшее раздражение... Лоуренс и я невообразимо похожи.

Кэтрин - Виржинии Вулф:
Боже, мне нравится думать о тебе, Виржиния, как о друге. Не лей по мне слёзы, пылкое создание, и не говори, чуть склонив голову набок и улыбаясь, словно тебе известен восхитительный секрет: «Ну, Кэтрин, посмотрим...» Но умоляю, подумай, насколько редко можно отыскать такую же страсть к писанию, найти того, кто хочет быть с тобой безупречно честным – и предоставить тебе полную свободу, без ожиданий и каких-либо ограничений.

О муже, Джоне Мидлтоне Мюррее:
Мы оба ненормальные. Во мне слишком много жизненной силы и энергии, в тебе недостаточно.
[...]
...Страх. Страх чего? Неужели я опустилась до боязни потерять Дж.? Думаю, да. Но, святые небеса! Взгляни на вещи трезво. Что тебе в нем теперь? Какие у вас отношения? Иногда он разговаривает с тобой – и потом уходит. Он с нежностью думает о тебе. Он мечтает жить с тобой однажды, когда произойдет чудо. Ты важна для него в качестве мечты. Не как живая действительность. Потому что ты – не та. Что у вас общего? Почти ничего. И всё же есть в моём сердце глубокий, сентиментальный, нежный поток чувств, — любовь к нему и неутолимое желание. Но что проку от этого в сложившемся положении? Совместная жизнь, с больной мною, — просто мучение, с некоторыми счастливыми мгновениями.

* * *
Без указания источника:

Я всегда чувствовала, что величайшая привилегия, утешение и положительный опыт дружбы в том, что ничего не приходится объяснять.

Некоторые пары каждый месяц тщательно справляются со своим бюджетом. Другие просто меняют его.

Чем больше ты мотивирован любовью, тем более бесстрашными и свободными будут твои поступки.

Еще из дневников Кэтрин Мэнфсилд:

В сердце, которое я люблю, должны быть дикие места; заросший фруктовый сад, где мелкие тёмные сливы падают в густую траву; разросшийся лесок; вероятность встретить змею или двух; водоём, глубину которого никто не измерил; и дорожки, увитые цветами, высаженными этим сердцем.

Привела в порядок бумаги. Многое разорвала и безжалостно уничтожила. Это всегда большое удовольствие.

Признать присутствие страха — породить неудачу.

Если бы только можно было отличать подлинную любовь от фальшивой, так же, как отличаешь хорошие грибы от поганок. С грибами всё так просто – их как следует посолишь, откладываешь в сторонку и набираешься терпения. Но когда дело касается любви, ты отличишь нечто, имеющее с ней самое отдаленное сходство, не ранее, чем будешь совершенно уверен, что это был не только неподдельный экземпляр, но, возможно, единственный настоящий гриб, который не подобрали.
— «Любовь и грибы», из дневника (1917)

Всё, что мы принимаем в этой жизни, претерпевает изменения. И таким образом мучение должно стать Любовью. Это тайна. Это то, что я должна сделать.
— 19 декабря 1920 года

Всякий раз, готовясь к поездке, я как будто готовлюсь к смерти. Если бы я никогда не возвращалась – всё было бы в порядке. Этому меня научила жизнь.
— 29 января 1922 года

Оглядываясь назад, я понимаю, что всегда писала. И это была пустая писанина. Но гораздо лучше писать ерунду, банальщину или что угодно, чем не писать вовсе.
— июль 1922 года

Когда мы можем начать воспринимать свои провалы и неудачи несерьезно, это означает, что мы перестали их бояться. Крайне важно — научиться смеяться над самими собой.
— конец октября 1922 года

Рисковать! Рискнуть всем! Больше не заботься о мнении других, об этих голосах. Делай то, что тебе даётся труднее всего на свете. Действуй самостоятельно. Взгляни правде в глаза.

Когда говорю «я боюсь» — не дай этим словам встревожить тебя, дорогое моё сердце. Мы все боимся, находясь в приёмных, в залах ожидания. Всё же мы должны пройти их, и если остальные могут оставаться спокойными, в этом вся помощь, которую мы можем оказать друг другу...

Под здоровьем, я понимаю способность свободно дышать и жить, жить полной, взрослой, разносторонней жизнью в единстве со всем, что мне дорого: земля с ее чудесами — море — солнце... Со всем, что мы подразумеваем, говоря об окружающем мире. Я хочу войти в него, быть частью его, жить в нём, учиться у него, утратив всё наносное и приобретённое – и стать самосознающей, мылящей личностью. Хочу, посредством понимания себя, – понимать других. Я хочу быть всем, чем могу, на что способна; стать (здесь я остановилась и думала, думала – бесполезно; есть только одна подходящая фраза) ребёнком солнца. Помогать другим, нести свет и так далее; каждое произнесенное слово кажется фальшивым. Остановимся на этом. Дитя солнца.
[...]
Горячая, интенсивная, активная жизнь – живая! Укорениться в ней, — учиться, стремиться знать, чувствовать, думать, действовать. Вот этого я хочу. Не меньше. Этого я должна добиваться... Всё это звучит очень напряженно и серьезно. Но теперь, когда я это переборола, всё иначе. Я чувствую себя счастливой — глубоко внутри. Всё хорошо.
— Запись от 10 октября 1922 года, которую Мэнсфилд вырвала из дневника, чтобы отправить Джону Мидлтону Мюррею, но потом передумала.

- В записи от 14 октября 1922 (см. статью) - окончание:
Будь и ты счастлив. В понедельник я собираюсь в Фонтенбло и вернусь вечером во вторник или утром в среду. Всё хорошо.

- Это последние слова в её дневнике. А последние слова, произнесенные писательницей:
Я люблю дождь. Хочу почувствовать его на моём лице.

Источники: 1, 2, 3, 4

Перевод – Е. Кузьмина © http://elenakuzmina.blogspot.com/

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...