Monday, November 26, 2007

Исчезновение стыда из современной жизни: романы Кундеры как предмет исследования /The Waning of Shame in Modern Life: Kundera's Novels (окончание)

The Waning of Shame in Modern Life: Kundera's Novels As a Case Study
By Rochelle Gurstein
SOCIAL RESEARCH, Vol. 70, No. 4 (Winter 2003)

начало статьи

Восприятие скромного, сдержанного человека

Сдержанный герой превыше остального ценит приватность и интимность, а поскольку это исчезающий тип, трудно найти термины для его описания, которые не имели бы оттенка анахронизма: благопристойный, добродетельный, деликатный, сдержанный. Подобный тип стал таким чуждым для современных, освобожденных привычек сознания, что о нем, вероятнее всего, будут думать как о подавляемом, ханжеском, жеманном, моралистическом или пуританском. И все же Кундере удалось вдохнуть жизнь в этот тип посредством создания волнующего портрета Терезы, главной героини «Невыносимой легкости бытия». Тереза мучительно сознает двойственность тела и души. Самым сильным стремлением ее молодости было бежать из телесного мира ее юности, где ее обязанностями были «подавать пьянчугам пиво, а сестрам и братьям – чистое исподнее» и подняться в сферы возвышенных идеалов и культуры. В неустроенности Терезы мы видим дезорганизованную, разрушенную картину мира, где практически исчезли социальные условности, защищавшие изменчивую границу между душой и телом – приватность, скромность, стыд. Это исчезновение – именно то, что с энтузиазмом предвкушает распутник-либертен, и что делает своей отправной точкой вульгарность. Но скромный человек, вопреки превосходящим силам противника, продолжает ждать, что хрупкий жизненный опыт тела обретет защиту приватности, и что любовь, нежность и привязанность найдут убежище и расцветут в интимности.

Для Терезы доминирующая метафора как для вульгарного мира ее матери в юности, так и для сексуально раскрепощенного мира ее неразборчивого в связях мужа во взрослой жизни, - это, как ни страшно звучит, концентрационный лагерь:
Тереза пользовалась этим словом чуть ли не с детства, когда хотела выразить, какой представляется ей жизнь в ее семье. Концентрационный лагерь - это мир, где люди живут бок о бок постоянно, денно и нощно. Жестокости и насилие лишь второстепенная (и вовсе не обязательная) его черта. Концентрационный лагерь - это полное уничтожение личной жизни.

Когда люди лишены приватности, они низведены до состояния тел – будучи «просто человеческим существом» - но вместо того, чтобы привести к экстазу слияния с природой, как о том мечтается распутной Ядвиге, это состояние ожесточает и обесчеловечивает. Так, ужасное чувство вырождения, деградации мучает Терезу всю жизнь. Для нее запрет матери запираться в ванной означает, что
твое тело такое же, как и остальные тела; у тебя нет никакого права на стыд; у тебя нет никакого повода прятать то, что существует в миллиардах одинаковых экземпляров. В материнском мире все тела были одинаковы, и они маршировали друг за другом в строю. Нагота для Терезы с детства была знамением непреложного единообразия концентрационного лагеря; знамением унижения.

Терезе удалось сбежать из бесстыдного мира матери, выйдя замуж за Томаша, врача и интеллектуала. Но кроме Томаша для Терезы не существует интересов; у нее нет детей, нет работы; друзья, искусство или политика мало что для нее значат. Как следствие, всё ощущение самости зависит для нее от их с Томашем жизни в браке. Томаш, однако, вопиюще неверен ей, и его бесконечные случайные связи оказываются еще одним - и особенно жестоким - вторжением в ее приватность. Тереза рассматривает их как проявление глубочайшего недостатка уважения к ее идеалу любви, рожденному интимностью: муж забирает то, что должно принадлежать исключительно ей, и неразборчиво делится этим с другими женщинами, таким образом угрожая ее и без того хрупкому ощущению самости, которое основывается на том, что она – единственная любимая женщина Томаша.

Его измены повергают Терезу в пучину ревности, и она страдает от повторяющихся кошмарных снов. В самом ужасном сне она голая марширует вокруг бассейна среди других голых женщин. Томаш кричит на них, приказывая петь и приседать. Если женщина не может как следует выполнить упражнение, Томаш ее убивает. Хотя для Терезы мучителен образ Томаша в качестве убийцы-садиста, женщины, марширующие нагишом, для нее - «квинтэссенция ужаса», вызывающая мир матери и толкающая, в свою очередь, обратно в недифференцированное царство тела. Тереза еще более ошеломлена тем, что женщины, кажется, даже рады быть «бездушными механизмами»: «Женщины были счастливы тем, что отбросили бремя души, эту смешную гордыню, иллюзию исключительности, и что теперь они подобны друг другу». Эта агонизирующая сцена для Терезы - прелюдия к празднованию женщинами «своей грядущей смерти, которая сделает их сходство абсолютным».

Кошмары, которые Тереза демонстративно пересказывала Томашу, должны были, как говорит повествователь, сообщить, что его измены лишили ее уникальности, низведя до уровня любой женщины, любого тела:
Она пришла к нему, чтобы спастись от материнского мира, где все тела были одинаковы. Она пришла к нему, чтобы ее тело стало исключительным и незаменимым. А он сейчас снова поставил знак равенства между нею и другими: он целует всех одинаково, ласкает одинаково, не делает никакой, ну никакой разницы между телом Терезы и другими телами. Тем са ым он послал ее обратно в мир, от которого она хотела спастись. Он послал ее маршировать голой с другими голыми женщинами.

Легкость и тяжесть

Именно в сфере эротической жизни наиболее полно раскрылись герои Кундеры в качестве представителей нравственных типов нашего времени. «Эротический эпизод, - однажды заметил Кундера в интервью, - центр, где сходятся все темы истории, и в котором расположены самые глубокие её тайны». Для него сцены физической любви отмечают «границу» между значением и бессмыслицей: «Эта граница существует всюду, во всех сферах человеческой жизни, и даже в самой глубокой, наиболее биологической из всех: сфере сексуальности. И именно потому, что это самая глубокая область жизни, вопрос, сформулированный сексуальностью, является самым серьезным вопросом».

Для некоторых героев в романах Кундеры удовольствие, освобожденное от тяжести таких социальных условностей как любовь, верность или брак, становится невыносимо легким. Пресыщенный гедонист Ян в «Книге смеха и забвения», что бы он ни делал в сфере секса, страдает от приступов бессмысленности, которую воспринимает или как утомительную, или как абсурдную. Его любовные отношения сведены к едва ли не механической рутине: «тела двигались мощно и долго, раскручивая пустой киноролик». Его «молчаливым соитиям» присуща неизбежная черта, «сколь неизбежна для гражданина стойка "смирно" при звуках национального гимна, хотя это наверняка не приносит удовольствия ни гражданину, ни его отечеству». Чтобы вернуть в свою эротическую жизнь возбуждение, Ян стремится пересечь новую грань между желанием и табу, и посему принимает приглашение на вечеринку, хозяйка которой известна как организаторша группового секса. Пока Ян позволяет себя соблазнить, он наблюдает другую пару, занимающуюся точно тем же, что и он с партнершей, и мужчина в той паре тоже это заметил. В момент крайнего отчуждения Ян внезапно оказывается по другую сторону границы. Это наиболее интимное из слияний рассматривается со стороны, и оба мужчины сотрясаются от смеха:
Они переглядывались, но одновременно и отводили глаза, зная, что смех был бы здесь таким же кощунством, как и в храме, захохочи они там в минуту, когда священник возносит облатку. Но как только им обоим пришло в голову это сравнение, им еще больше захотелось смеяться.

Тогда как Ян пересекал границу настолько часто, что ныне секс для него либо скучен, либо смешон, Томаш способен извлекать чистое, истинное удовольствие из лёгкости того, что он называет «эротическими дружбами». Он убеждал своих любовниц: лишь те отношения, при которых нет ни следа сентиментальности и ни один из партнеров не посягает на жизнь и свободу другого, могут принести обоим счастье. Но он тщательно отделяет свою семейную жизнь с Терезой от своей эротической жизни с другими женщинами, проводя четкую границу между сексом и любовью: «Любовь проявляется не в желании совокупления (это желание распространяется на несчетное количество женщин), но в желании совместного сна (это желание ограничивается лишь одной женщиной)».

Сон для Томаша символизирует общность интимности семейной жизни: не только спать в одной постели всю ночь, но быть слышимым, когда чистишь зубы в ванной, вместе завтракать по утрам. Хотя Томаш испытывает к Терезе глубочайшее сострадание из-за горя, которое причиняют ей его измены, он не видит никакой необходимости меняться. Он так тщательно взрастил привычку к защитной поверхностности, что секс для него почти ничего не значит: Ему казалось это [отказ от женщин] столь же бессмысленным, как если бы он ни с того ни с сего перестал ходить на футбол.
Удовольствие было для Томаша лишь способом борьбы со скукой. Поскольку он осмелился критиковать систему, власти лишили его возможности работать хирургом. Единственная работа, которую он смог найти, - мытье окон, дающее ему долгие пустые часы, коротаемые им в бесконечных амурных приключениях, столь же отстраненных, сколь приятных.

В противоположность этому, скромный, благопристойный герой живет в мире, отягощенном условностями, которые придают жизненному опыту значение и глубину, но в то же время являются источником невыносимой муки. Из-за бесчисленных измен Томаша Тереза ужасно страдает от ревности: «Она знала, что стала для него бременем: она относилась ко всему слишком серьезно, превращая все в трагедию, и не умела понять легкость и забавную незначительность физической любви». Чтобы быть ближе к Томашу и унять муки ревности Тереза занимается сексом со случайным незнакомцем. И все же, поскольку она отделила секс от романтичной любви – которая для Терезы была единственным его смыслом, - она оказывается выброшенной безнадежно далеко за пределы границы. Ее душа, разлученная с телом, как вуайер, наблюдает за ним, – ставшим объектом и деградировавшим, – испытывая удовольствие, которое во всем ужасе раскрывает то общее, что есть между случайным сексом с незнакомцем и порнографией. Когда тело измождено удовольствием, Тереза прячется в одиночестве ванной:
Она сидела на унитазе, и жажда опростать внутренности, внезапно овладевшая ею, была жаждой дойти до конца унижения, стать телом по возможности больше и полнее, тем самым телом, чье назначение, как говаривала мать, лишь в том, чтобы переваривать и выделять. Тереза опрастывает свои внутренности, объятая ощущением бесконечной печали и одиночества. Нет ничего более жалкого, чем ее нагое тело, сидящее на расширенной оконечности сточной трубы.

Вместо того, чтобы испытывать «легкость и забавную незначительность физической любви», которой она так отчаянно жаждет, Терезу вернули в мерзкий мир ее матери, иными словами, в реальной жизни, бодрствуя, она вынуждена пережить ужасающие кошмары, навлекаемые на её сон изменами Томаша.

Среди многих биологических жизненных процессов лишь некоторые, такие как секс, смерть и голод, подлежат некоему культурному развитию, традиции или церемонии, делающим их потенциально частью значимых событий, жизненного опыта. Этот осознанный опыт по сути отличен от автоматических, физических функций - биения сердца, дыхания легких, - которые остаются вне сознания и не могут, подобно любви или смерти, стать предметом поэзии или философии. В романах Кундеры сдержанный, скромный герой мучительно осознает неотъемлемую двойственность и уязвимость телесного опыта. Напротив, вульгарному типу и распутнику недостает этого понимания; они относятся к собственным и чужим телам небрежно, неразборчиво. Из-за спеси или невежества, герои – мать Терезы, Томаш, Ядвига и Ян – неспособны признать, как это делает Тереза, существование определенных границ опыта, если только не окажутся в ловушке по другую сторону «границы». Сегодня, конечно, любой разговор о границах считается реакционным и репрессивным; и, действительно, такой разговор – наследие восприятия викторианского XIX века. Все же, до завершения XIX столетия, образованные люди согласятся с литературным критиком W. S. Lilly, который подчеркивает: «Великие нравственные принципы – сдержанность, стыд, почтение, - которые бесконечно проявляются в цивилизованной жизни, вводят в действие ограничение воображения».

Даже при том, что этот образ мысли долго оставался чужд современному восприятию разоблачения, демонстрации, мрачное изображение Кундерой исчезновения стыда в современном мире предполагает, что настало время переосмысления. Подобное переосмысление требовало бы полномасштабного пересмотра возможностей с последующим триумфом современности над викторианцами. Поэтому я хотел бы в завершение предложить более скромное начало. Вместо того, чтобы высокомерно или небрежно относиться к эротической любви как к нормальной или желанной, мы могли бы развить понимание ее глубины, тайны и неотъемлемой приватности. Вместо того чтобы говорить об опыте, - одновременно экстатическом и телесном, - сухим клиническим языком сексуальной гигиены или оскорбительным языком непристойности, мы могли бы практиковать сдержанность. И наконец, вместо того, чтобы стремиться к исследованной невозможности стыда или смущения, когда к частным делам относятся без уважения, мы могли бы развить вид восприятия, который давал бы отпор бесстыдству. Несвойственность такого мышления говорит о том, насколько далеки мы от «нравственных принципов – сдержанность, стыд, почтение». Но если бы мы сумели возродить их, некогда бывших на страже границы между душой и телом, мы тем самым предприняли бы необходимые начальные меры по восстановлению эмоционального резонанса и важности интимности жизни, той важности, которой облекла ее современность.

Перевод – Е. Кузьмина © При использовании моих переводов обязательна ссылка на сайт http://elenakuzmina.blogspot.com/

No comments:

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...