Sunday, November 25, 2007

Исчезновение стыда из современной жизни: романы Кундеры как предмет исследования /The Waning of Shame in Modern Life: Kundera's Novels (начало)

The Waning of Shame in Modern Life: Kundera's Novels As a Case Study

By Rochelle Gurstein
SOCIAL RESEARCH, Vol. 70, No. 4 (Winter 2003)

«Приватность была моей навязчивой идеей,» - однажды заявил в интервью Милан Кундера. «Можно преувеличив сказать, что в некотором смысле я «вылеплен» для свободы выбора».
Происходят ли события в Чехословакии после 1968 года или в потребительской Западной Европе, Кундера вдыхает жизнь в приватность, которая защищает человеческий опыт, выставляющий самость в её наибольшей уязвимости. Писатель использует в основном метод отрицания, представляя нам спектр мира, где практически исчезла не только общественная сфера и смысл публичной жизни, но даже интимность и чувство стыда находятся на грани исчезновения. И единственно «мания» Кундеры, связанная с приватностью – этой сферой, всегда бывшей убежищем физических, телесных аспектов жизни, - заставила его копаться в том, что рассказчик в «Невыносимой легкости бытия» называет «непримиримой двойственностью души и тела, этим основным человеческим опытом».

Этот дуализм, конечно, столь же стар, как сама Западная цивилизация, но современная одержимость приватностью - не старше XIX столетия, когда культ домашнего очага впервые предложил личные отношения в качестве наивернейшего источника счастья. Даже при том, что этот новый акцент на романтичной любви, семье и дружбе дал начало многим интимным обязательствам, ранее в истории невиданных, - жизнь, прожитая в узких границах личной сферы, была жизнью, прожитой в непосредственной близости к самому процессу жизни, – то есть, к воспроизводству человеческих особей. И одним из наиболее тревожных последствий этого стало то, что «непримиримая двойственность души и тела» вышла на передний край современного сознания.

Герои Кундеры возлагают на этот наиболее хрупкий, интимный опыт непомерную тяжесть, и таким образом неоднократно оказываются на «границе», которую Кундера описывает как «воображаемую разделительную линию, за которой всё кажется бессмысленным и смешным… Человек живет в непосредственной близости к этой границе, и может легко оказаться на любой стороне». Решительно и четко изображая существование на грани, Кундера подводит читателя к тревожному осознанию того, насколько легко и какими знакомыми средствами тело может быть оторвано от души, а также к непреодолимому чувству стыда – стыда умерщвления, страха и отвращения, - который возникает, когда герой оказывается «по другую сторону». Повествователь в «Книге смеха и забвения» замечает:
Достаточно совсем малого, столь бесконечно малого, чтобы ты оказался по другую сторону границы, за которой все теряет смысл: любовь, убеждения, вера, История. Вся загадочность человеческой жизни коренится в том, что она протекает в непосредственной близости, а то и в прямом соприкосновении с этой границей, что их разделяют не километры, но всего один миллиметр.

Наиболее яркий пример того, как легко может быть нарушена граница между душой и телом, относится к главному герою «Невыносимой легкости бытия», Томашу, который работает хирургом. Рассказчик напоминает нам, что «врач соглашается всю жизнь заниматься человеческими телами и всем тем, что из этого следует». Хирурги, или по крайней мере самые чувствительные из них, постоянно сталкиваются с «непримиримой двойственностью души и тела». Описание рассказчиком первой операции, проведенной Томашем, фиксирует странную жестокость этой конфронтации:
Хирургия доводит основной императив профессии медика до самой крайней грани, где человеческое уже соприкасается с божественным. ...Бог, надо полагать, считался с убийством, но не рассчитывал на хирургию. Он и думать не думал, что кто-то дерзнет сунуть руку в нутро механизма, который он сотворил, тщательно завернул в кожу, запечатал и сокрыл от глаз человеческих. Когда Томаш впервые приставил скальпель к коже спящего под наркозом мужчины, а потом энергичным жестом проткнул эту кожу и распорол ее ровной и точной линией (словно это был лоскут неживой материи, пальто, юбка, занавес), он испытал мимолетное, но ошеломляющее ощущение святотатства.

Хотя обычно мы не расцениваем хирургическую операцию как нарушение приватности или осквернение рукотворной работы Бога, это описание заставляет нас заметить, насколько тесно царство телесного связано с сакральным, духовным. Описание Кундерой наглого хирурга, осмеливающегося «сунуть руку в нутро механизма, который Он сотворил, тщательно завернул в кожу, запечатал и сокрыл от глаз человеческих», раскрывает высокомерие современной фантазии об одомашнивании природы, которая контрастирует с почтением, традиционно ощущаемым людьми перед лицом тайн, внушающих благоговение. Дух современной медицины, даже при том, что он фактически неспособен признать пределы познания, еще не вполне справился с ощущением святотатства, сопровождающим такое «близкое принятие к сердцу», - по крайней мере, не для новопосвященных.

Кундера изображает не только потревоженную совесть осквернителя приватности, он также рисует мучительное будущее жертвы тела, когда оно становится трупом. В «Книге смеха и забвения» повествователь говорит о Тамине, вспоминающей одинокую смерть ее мужа в больнице. Ей рассказали, что голова его ударилась о порог двери, когда санитары тащили тело в морг. После размышлений о «двойном обличье смерти», Тамина потрясена открытием, что экзистенциальный страх небытия – всё же менее ужасный конец, чем «материальное бытие трупа»:
Еще сколько-то минут назад человек был храним стыдом, святостью наготы и интимной жизни, но достаточно мгновения смерти, и его тело попадает в распоряжение кого угодно, его могут раздеть, распороть, могут копаться в его внутренностях, а затем, с отвращением зажав нос от смрада, сунуть в морозильник или в огонь.

Это сокрушительное изображение материальности трупа толкает нас через непрочную временную границу, отделяющую живых от мертвых. После смерти остается тело – тело просто как вещь, и в качестве вещи, по определению, не сопровождаемое защитой приватности, скромности или стыда, которые устанавливали границы того, что можно было знать, видеть или слышать о другом человеке, и что можно было с ним делать. Знание о неизбежном постоянстве, присутствии тела в царстве, где гарантии, данные цивилизацией, могут быть отняты, где можно оказаться беспощадно демонстрируемым любому взгляду или руке, - это то, что Тамина называет «невыносимым унижением». В этом ужасном контрасте - между бесконечной скорбью Тамины о муже, которого она так сильно любила, и безразличным обращением с его телом незнакомыми людьми, - виден крах попытки современной научной концепции снизить напряжение между душой и телом, причина которого определенно на стороне тела. Рассматривая смерть как заключительный разлад биологических функций человека, медикализированный взгляд никоим образом не удовлетворяет наше стремление узнать, что же случилось с человеком, которого мы потеряли, не освещает источник нашей наисильнейшей скорби.

Гениальность Кундеры - в его способности описывать мир, в котором люди, ищущие смысл жизни внутри узких рамок интимных отношений, уважают или не способны уважать границы, охраняющие царство приватности, личную территорию. Все построено на этом: излишне полагаясь на интимность, неверное разоблачение, ложная демонстрация грозят лишить её эмоционального отклика и достоинства. Далее я рассмотрю три типа героев, или идеальные типы, – которые назову вульгарным человеком, распутником и скромным человеком, - которые возникают в романах Кундеры, написанных перед падением советской империи и иллюстрирут современные стратегии, изобретенные для поиска смысла в массовом обществе. Под «героем» я подразумеваю определенный смысл, который Аласдер Макинтайр (Alasdair Maclntyre) разработал в «После добродетели» (“After Virtue”): ...вымышленные герои как «моральные репрезентации своей культуры… вследствие способа, с помощью которого моральные и метафизические идеи и теории обретают воплощенное существование в мире» (1981).

Восприятие вульгарного человека
Восприятие, чувствительность хама (вульгарного человека) показана на примере матери Терезы в «Невыносимой легкости бытия». В ее непристойном мире, объявляет рассказчик, «не существовало такой вещи как стыд». Для вульгарного человека материальность тела определяет рамки опыта, и по этой причине частные, телесные функции не должны быть сокрыты. Действительно, эта героиня находит удовольствие в высмеивании различий между душой и телом, общественным и приватным, презирая общепринятую щепетильность: «Мать громко сморкается, во всеуслышание рассказывает о своей сексуальной жизни, демонстрирует свой зубной протез». Упиваться откровенной материальностью тела – отличительная черта вульгарного восприятия, как и странное сочетание веселья и жестокости, окрашивающее почти каждый обмен. Основной пример касается Терезы, которая в юности постоянно задергивала занавески гостиной, чтобы люди не видели ее мать, которая любила расхаживать по дому голой. Однажды мать воспользовалась присутствием группы подруг и одного из их сыновей-подростков, чтобы унизить Терезу за попытку защитить ее благопристойность:
Тереза не хочет смириться с тем, что человеческое тело писает и пукает». Тереза покрылась краской, а мать добавила: "Что в этом такого плохого?" - и сама тут же ответила на свой вопрос: громко выпустила ветры. Все женщины засмеялись.

В мире Терезиной матери из веселости может внезапно возникнуть жестокость, тем самым раскрывая жгучую ненависть и зависть к тем, кто, обладая высокоразвитым ощущением стыда, чувствует, что им есть что скрывать, если они хотят сохранить достоинство. Когда Тереза пытается защитить собственную стыдливость, закрыв дверь ванной, чтобы туда не лез отчим, как он обычно делал, мать разъярилась: «Ты кого из себя корчишь? За кого ты себя считаешь? Думаешь, он откусит твою красоту?»

Ненависть вульгарного человека к скромности, благопристойности, как и удовольствие от демонстрации своего тела с его изъянами, отражена и в эпизоде романа «Вальс на прощание», где группу матрон, купающихся нагишом в курортом бассейне, снимают для теленовостей. Единственная присутствующая там молодая женщина чувствует, что ее приватность нарушена. Смущенная, она быстро покидает бассейн, и тут же оказывается осмеянной старшими женщинами:
- Она стесняется! - смеялся за ее спиной весь бассейн.
- А то еще откусят кусочек от ее красоты! - сказала Ружена.
- Принцесса! - раздался голос в бассейне.
- Кто не хочет сниматься, естественно, может уйти! - сказал спокойным тоном высокий мужчина в джинсах.
- А чего нам стесняться! Мы все русалки! - громогласно заявила одна толстая дама, и гладь бассейна заволновалась от смеха.

В обоих романах рассказчик предлагает одинаковое объяснение «демонстрации бесстыдства» старшими женщинами, раскрывая глубокие связи между стыдом и приватностью, благопристойностью и уникальностью. Когда мать Терезы была молода и красива, объясняет рассказчик, «она тщательно оберегала свою наготу. Словно бы мерой стыда хотела выразить меру цены, какую имеет ее тело». Только после двух неудачных браков, рождения четырех детей, бесчисленных разочарований и неудач мать Терезы «снова поглядела на себя в зеркало и обнаружила, что стала стара и уродлива». После этого открытия она стала подчеркнуто бесстыдной. То есть, ее бесстыдство - «не что иное, как единый ожесточенный жест, которым она отбрасывает свою красоту и молодость. ...И если теперь ничего не стыдится, то делает это нарочито нагло, словно своим бесстыдством хочет торжественно подвести под жизнью черту и выкрикнуть, что молодость и красота, которые она так высоко ценила, на самом деле не стоят ломаного гроша».

Характерная установка вульгарной героини - бесстыдство, рожденное разочарованием. И когда она находится среди тех, кто скромен и продолжает ценить приватность, ее снедает зависть и негодование. Пожилые женщины в бассейне, поскольку «никакой соблазнительной красотой они не обладают», были «полны неприязни к женской молодости и стремились выставить свои сексуально непригодные тела, как едкую издевку над женской наготой». Вульгарные особи говорят колкости привлекательным молодым женщинам, потому что они слишком хорошо знают, что скромность не спасет от разрушительных действий времени, которое в конечном счете низводит каждого до неотличимого, одинакового состояния дряхлости: «Безобразием своих тел они [матроны] хотели мстительно подорвать славу женской красоты, ибо знали, что отвратительные и прекрасные тела в конце концов одинаковы». Их цель – низвести каждого к одному и тому же телесному уровню: «эти женщины в бассейне - они как раз и воплощали женственность в ее всеобщности: женственность вечного деторождения, кормления, увядания, женственность, смеющуюся над тем быстротечным мгновением, когда женщина верит, что она любима, и чувствует себя созданием неповторимым».

Кундера возвращается к этой мысли в цепи ужасных сновидений в «Невыносимой легкости бытия», где Тереза лежит в гигантском катафалке, окруженная мертвыми женщинами. Когда она протестует, говоря, что не мертва, что все еще может чувствовать и что ей хочется помочиться, мертвые женщины «смеялись совершенно таким же смехом, как и те живые женщины, которые когда-то с радостью убеждали ее, что если у нее будут плохие зубы, больные яичники и морщины, так это в порядке вещей: у них тоже плохие зубы, больные яичники и морщины».

Таким образом, отличительная особенность восприятия вульгарного человека - ненависть к различию: «...в мире бесстыдства, где молодость и красота ничего не стоят, где весь мир не что иное, как один огромный концентрационный лагерь тел, похожих одно на другое, а души в них неразличимы».

Карнавальная атмосфера этих сцен связывает это восприятие с гротеском, фундаментальный принцип которого - деградация. Концентрируя внимание исключительно на теле, гротеск принижает каждое переживание, низводя дух в плоть. В отличие от средневекового и ренессансного понимания гротеска, открывавшего возрождение в упадке и использовавшего смех для победы над ужасом, современный гротеск постигает только распад и утрату, как следствие, низводя счастливое веселье к холодной насмешке.

Восприятие, чувствительность распутника
Философия распутника незабываемо изложена в «Книге смеха и забвения», когда повествователь цитирует французскую феминистку Анни Леклер, говорящую о jouissance: «Для женщины, пока она остается верной своей природе, все является удовольствием: "есть, пить, мочиться, испражняться, дотрагиваться, слышать или просто быть здесь».
Неслучайно то, что этот каталог чувственных удовольствий напоминает отрывок из «Невыносимой легкости бытия», где лицо изображено с научной объективностью: «Лицо ни что иное, как некая приборная панель, куда выводятся все механизмы тела, то бишь пищеварение, зрение, слух, дыхание, мышление».
Пытаясь покончить с хитроумными уловками, украшающими или маскирующими потенциальные аспекты нивелирования телесных функций, ученый и феминистка разделяют стремление вульгарной личности дойти до сути физического опыта. Тогда как ученые умы применяют дистанциированный, клинический язык, чтобы лишить функции тела их эротических, эмоциональных или болезненных ассоциаций, феминистские поборники удовольствий празднуют «многовалентность» и «изобилие» физического существования в недифференцированной вселенной полиморфной извращенности.

В заключительной главе «Книги смеха и забвения» Кундера показывает восприятие распутника посредством образа современной молодой женщины Ядвиги. Она убеждена, что ей нечего скрывать и, таким образом, нет необходимости в приватности или прочих старомодных и подавляющих привычках сознания, вроде скромности, стыда или сдержанности. С ее эмансипированной точки зрения, любая попытка разделить жизненный опыт, требующий защиты приватности и опыт, который можно продемонстрировать перед всеми и каждым, является ни чем иным, как признаком буржуазного лицемерия:
Ядвига не признавала традиций, гирей висящих на человеке. Она отказывалась признать, что голое лицо целомудреннее голого зада. Ей было непонятно, почему соленая жидкость, капающая у нас из глаз, может считаться возвышенно-поэтичной, тогда как жидкость, выпущенная из живота, способна вызывать омерзение. Все это казалось ей глупым, искусственным, неразумным, и она относилась к этому, как упрямый ребенок к правилам внутреннего распорядка католического пансиона.

Распутники вроде Ядвиги в социальных традициях и нравственном осуждении видят лишь конформизм или манипуляцию. И только естественно, что как к единственному арбитру в человеческих делах они обращаются к природе. Прохаживаясь по нудистскому пляжу, Ядвига поучает своего любовника Яна, говоря о тщетности суждений, вызванных любым иным, непохожим, стандартом: «Заметь, и старые тела, и нездоровые тела красивы, если это просто тела, тела без одежды. Они красивы, подобно природе. Старое дерево ничуть не менее красиво, чем молодое, и больной лев не перестает быть царем зверей. Человеческое уродство - это уродство одежды».
Чуть раньше в этой главе повествователь заметил, что «отбрасывая его [платье], вместе с ним Ядвига отбрасывала и тяжкий удел женщины и становилась просто человеческим существом без половых признаков».

Желание быть «просто человеческим существом» - наиболее новая и экстремальная версия либерального понятия «свободной самости» (unencumbered self) – центрального, универсального существа, которое должно однажды проявиться и, как в этом случае, упразднить непредвиденности возраста, секса, здоровья или социального положения. Но здесь вслушаемся в вековое стремление к прозрачности и прекрасным соответствиям, к пасторальным манерам, которые Ядвига называет «маленьким раем естественности... с овцами и пастухами. Люди наедине с природой. Свобода чувств». Именно здесь точка зрения распутника-либертена – что всё, связанное с телом, благотворно и красиво, потому что это часть природы, - наиболее явно совпадает с мнением вульгарной особи, что «все тела в конце концов одинаковы». Если распутник стремится забыть об условностях и вернуть утраченную невинность, прославляя единение с природой и последующее уничтожение различий между душой и телом, частным и общественным, священным и постыдным, приличным и непристойным, - вульгарный тип бранит стыдливого, сдержанного человека за то, что тот слишком ценит самость: «Что тебе скрывать?», «Почему ты думаешь, что какая-то особенная?» - то есть настаивает на одинаковости физических существ, на неизбежном равенстве при условии наличия тела.

Двойное значение слова «новый» (fresh) подчеркивает то общее, что есть в этих, казалось бы, противоположных отношениях. С одной стороны, новый означает естественный или неподдельный, - состояние, к которому стремится взволнованная невинность. С другой стороны, это означает - бесцеремонный, наглый человек, властный и грубый. «Новый» человек во втором смысле слова обычно преступает границы пристойности, морали – либо потому, что он или она недостаточно уважает различия, либо просто не обращает внимания на правила этикета и вежливости. Но распутник вроде Ядвиги смущенно делает всё от нее зависящее, чтобы отбросить то, что она считает проржавевшими кандалами цивилизации. Есть, однако, определенное лицемерие в обращении распутника к природе с целью оправдания целостности нагого тела. Такие люди с нетерпением ждут блаженного слияния с природой, едва они освободились от искусственных социальных ограничений, но по сути они взыскивают очень искусственной природы, - как будто возможно на самом деле отбросить все традиции и освободиться от запретов, или слиться с природой в одно целое! В действительности, единственно, когда нагой человек являет одно целое с природой, - это в момент рождения или смерти; в минуты крайней уязвимости, которые, тем самым, требуют предельной приватности и уважения.

окончание статьи

Перевод – Е. Кузьмина © При использовании моих переводов обязательна ссылка на сайт http://elenakuzmina.blogspot.com/

3 comments:

pif-paf said...

оффтопик

Лена, я давно неравнодушна к изображению с книгами Кундеры (в самом низу страницы) :) интересно, это Ваши книги? и можно оно побудет на моем рабочем столе?

LenKa leSoleil said...

моя кучка Кундериных книг на русском языке здесь, в колонке слева вверху. Фото, о котором пишете вы, я когда-то нашла в Сети. Думаю, его автор не будет против, если вы возьмете его себе на "рабочий стол".

pif-paf said...

люблю фотографии с книгами

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...