Friday, October 26, 2007

Кундера: Четыре персонажа под гнетом двух тираний (1984)/ Kundera: Four Characters Under Two Tyrannies

The New York Times / Date: April 29, 1984, Sunday, Late City Final Edition Section 7; Page 1, Column 1; Book Review Desk
Byline: By E.L. Doctorow

THE UNBEARABLE LIGHTNESS OF BEING By Milan Kundera

«Мне прискучили повествования», - записала Вирджиния Вулф в своем дневнике в 1929 году, давая понять, как в наш век жизнь романа поддерживалась нападками романистов на его традицию. Писатели решили создавать романы без сюжетов, без героев или без иллюзии течения времени. Как и художники за полстолетия до них, романисты отказывались изображать действительность. Они делали лаконичным родной язык, изобретали свой собственный или коренным образом пересматривали понятие композиции, собирая, складывая свои книги, точно коллажи.

Непризнанная беллетристика, - где автор намеренно нарушал миметический интервал текста, настаивал, чтобы читатель не принимал его рассказ близко к сердцу и не верил в существование героев, - возникла в Соединенных Штатах пятнадцать или двадцать лет назад. Непризнанность имела теоретическое преимущество прорыва к некоей аппроксимации хаоса и утраты жизненной структуры. Предметом подобной художественной литературы стала невозможность ее поддержки, сохранения, - и автор со своей искренностью стал единственным героем, в которого мог поверить читатель. Джон Барт (John Barth) - один писатель, которого вспоминаешь в качестве исследователя возможностей подобной стратегии, а выдающийся чешский романист Милан Кундера в своей новой книге «Невыносимая легкость бытия» находит ей применение.

«И вновь я вижу его в той же позе, в какой он предстал передо мной в самом начале романа,» - пишет Кундера об одном из героев, который стоит у окна и смотрит поверх двора на стены супротивных домов. – «Это образ, из которого он родился... герои рождаются не как живые люди из тела матери, а из одной ситуации, фразы, метафоры; в них, словно в ореховой скорлупе, заключена некая основная человеческая возможность... Герои моего романа - мои собственные возможности, которым не дано было осуществиться. Поэтому я всех их в равной мере люблю и все они в равной мере меня ужасают... Но довольно. Вернемся к Томашу».

Можно задать резонный вопрос, нет ли уже здесь покушения на традицию. Не слишком ли поздно возвращаться к Томашу? Стóит ли нам сообщать, откуда он возник? Это ли не то же самое, что сообщать нам, откуда появляются младенцы? Существует особая опасность для автора, который вмешивается в текст: он должен быть столь же интересным, как его герои, с которыми он конкурирует, как история, которую он разрушает. Иначе мы сочтем его идущим на поводу у собственных капризов или, еще хуже, жеманным и кокетливым, как те мультфильмы, где рука рисует животное, раскрашивает его и толкает навстречу приключениям.

Даже сейчас, в наш век, существует определенная святость, неприкосновенность истории. Поскольку она в высшей степени ценна для нас - столь же ценна как наука или религия, - мы чувствуем, что любое насилие по отношению к ней, в конечном счете, должно пойти истории на пользу. Плод экспериментирования Вирджинии Вулф (Virginia Woolf) с отсутствием повествования, - роман «Миссис Дэллоуэй» (''Mrs. Dalloway"), - открыл иной способ построения романа или, возможно, иное место, где он мог происходить. Суть всегда была в том, чтобы заставить историю биться живым сердцем жизни.

Вернемся к Томашу. Кундера сделал его успешным хирургом. В Праге, весной 1968 года, когда Александр Дубчек пробует сделать чешское коммунистическое правительство более человечным, Томаш пишет письмо в газету, чтобы добавить свой голос к общественной полемике. После этого в Прагу вторгаются русские, Дубчек смещен, общественные дебаты прекращены, и власти просят Томаша подписать заявление с отречением от настроений, выраженных в письме. Но он знает, что если сделает это и когда-либо снова выскажется, правительство опубликует его отречение, и его имя будет запятнано. Томаш отказывается, и тогда, из-за его бескомпромиссности, его просят подписать письмо с признанием в любви к Советскому Союзу, - предложение столь немыслимое, что Томаш оставляет медицину и становится мойщиком окон. Он надеется, что теперь, опустившись на самое дно, он утратил значение для властей и его оставят в покое. Однако Томаш обнаруживает, что перестал иметь значение для кого бы то ни было вообще. Когда коллеги-медики считали, что он раздумывает по поводу подписания отречения ради сохранения работы, они воротили от него нос. Теперь, когда он оказался деклассирован, сохранив свою целостность, он стал неприкасаемым.

Первое, что следует отметить в судьбе этого героя – истолкование Оруэлла: чтобы уничтожить Томаша, говорит Кундера, мощному инерционному полицейскому аппарату не пришлось расходовать энергию на его мучения. Стóит только послать к нему приветливого полицая в штатском с письмом, которое нужно подписать. Как только появляется полицай, - жизнь Томаша разрушена, независимо от его дальнейших действий.

Второе, что необходимо отметить - идея об опустошительности значимого выбора. Томаш - один из четырех главных героев, откровенно рожденных из образов в сознании Кундеры. Все они, в большей или меньшей степени, разыгрывают парадокс выбора, который и не выбор вовсе; делают что-то, впоследствии неотличимое от своей противоположности. Кундера показывает нам Сабину, художницу, в момент, когда она раздумывает, остаться ли ей с любовником, Францем, профессором университета. Франц физически силен. Если бы он использовал против нее силу, приказывая ей, - Сабина знает, что подобного не потерпела бы и пяти минут. Но он нежен, а поскольку она полагает, что физическая любовь должна быть жестокой, Сабина сочла Франца скучным. Как бы Франц ни поступил – ей придется оставить его.

Кундера говорит, что Сабина живет предательством, оставляя семью, любовников и, наконец, страну, - и это обрекает ее на то, что писатель называет «легкостью бытия», тем самым подразумевая жизнь, лишенную обязательств, преданности или моральной ответственности перед кем-либо, жизнь, не привязанную к реальной почве. По контрасту, его четвертая героиня, Тереза, преданная жена Томаша, страдает от неослабевающей любви к своему мужу-донжуану, который несет ответственность за собственное крушение, - поскольку нежелание Терезы жить в изгнании вернуло Томаша к его роковой судьбе в Чехословакии после того, как он комфортно устроился в швейцарской больнице. Таким образом, Тереза, полная противоположность Сабины что касается преданности, верности и укорененности в реальной земле, тонет под невыносимым моральным бременем, под тяжестью и легкостью, которые, согласно физике Кундеры, составляют одно целое.

Существует модель, шаблон того, каким образом персонажи подчинены воле Кундеры. Они все являют собой пример центрального деяния его воображения, состоящего в постижении парадокса и в его изящном выражении. Парадокс, который писатель любит больше всего, - существенное сходство противоположностей, и он снова и снова играет с ним, - со второстепенными героями наравне с главными, - в небольших эссе и коротких, одной строкой, наблюдениях. Например, Кундера показывает нам чеха-диссидента, эмигрировавшего в Париж, когда тот упрекает коллегу-эмигранта в недостатке антикоммунистического пыла. Кундера находит в нем ту же пугающую черту сознания, что и у прежнего главы государства, Антония Новотны, руководившего Чехословакией в течение четырнадцати лет. Изящен образ, используемый Кундерой: и эмигрант, и прежний правитель тыкали указательными пальцами в того, к кому обращались. На самом деле у людей такого типа, говорит нам Кундера, указательные пальцы длиннее остальных.

Личные или политические, все позиции, утверждения, положения четко высказаны писателем – с его точки зрения. Он убьет троих из своего квартета и позволит четвертой исчезнуть из книги, предположительно, из легкости бытия. Но его подлинная история, та, которой он честно служит, - деятельность его собственного разума, ведь это она формулирует и находит образы для гибельной истории его страны, свидетелем которой он стал. Парадокс неотъемлемой идентичности противоположностей описывает неизлечимый мир, в котором люди лишены достойного контекста для их человечности. Автор, - который нарочито вмешивается в жизни своих героев и диктует им правила поведения, - безусловно имитирует правительство, которое вмешивается глубоко в жизни своих граждан и говорит им, как себя вести. Томаш, Сабина, Франц и Тереза были созданы, чтобы жить под властью двух тираний, - тирании современной Чехословакии и тирании отчаяния Кундеры.

Читатели прославленного романа, «Книги смеха и забвения», узнáют и здесь структурное использование лейтмотива, набор фраз и фантазий, среди которых автор снова и снова движется по кругу. Они найдут здесь тот же ироничный тон и блестящее комментирование пугающей пустоты жизни Восточной Европы под властью коммунистов. Здесь – та же осведомленность автора в музыке, его поглощенность донжуанством, его почти вуайеристское внимание к женскому телу и его одеждам. А еще – подчеркнутый, сюрреалистический образ: парковые скамейки Праги, выкрашенные в красный, желтый и синий цвет, необъяснимо плывущие по реке Влтаве. Подобно Габриэлю Гарсия Маркесу, Кундера знает, как обращаться со своей историей, - вернуться к ней и рассказать снова, заостряя внимание на другом. Но здесь проза более свободна, и левитации Маркеса уже не события, но идеи. В прозе меньше хаоса, меньше житейского хлама, словно автор решил отправить мириады украшений, отделку романов, их детали, вниз по Влтаве, следом за скамейками. Это - своего рода концептуальная художественная литература, generic-brand [отсутствие торговой марки; т. е. у товара есть только название, определяющее его сущность - прим. автора блога], упрощенная беллетристика, по крайней мере в переводе Майкла Генри Хайма (Michael Henry Heim). Кундера не склонен прорабатывать чувство человеческого опыта, - кроме случаев, когда это необходимо, чтобы подготовить нас к его мысли.

И какова эта мысль? Задать этот вопрос – прийти к сути романа. Кундера - хороший психолог в отношении сексуально озабоченного мужчины. Его идея любви как заполнении другим человеком собственной поэтической памяти – очень привлекательна. Он обогащает значение слова «китч» - описывая его сначала как эстетический идеал, отрицающий существование экскрементов, а потом - как неизбежный придаток политической власти. «Там, где одно политическое движение обладает неограниченной властью, мы мгновенно оказываемся в империи тоталитарного кича, - говорит он. - Все, нарушающее кич, исторгается из жизни: любое проявление индивидуализма (ибо всякое различие - плевок, брошенный в лицо улыбающегося братства), любое сомнение (ибо тот, кто начнет сомневаться в пустяке, кончит сомнением в жизни как таковой), ирония (ибо в империи кича ко всему нужно относиться предельно серьезно) и даже мать, покинувшая семью, или мужчина, предпочитающий мужчин женщинам и тем угрожающий священному лозунгу "любите друг друга и размножайтесь". С этой точки зрения мы можем считать так называемый ГУЛАГ некой гигиенической ямой, куда тоталитарный кич бросает отходы».

Это довольно привлекательный философский изгиб, отправляющий Кундеру к его спекулятивным упражнениям. Он обладает первоклассным интеллектом и, подобно Бернарду Шоу, способностью аргументировать обе стороны вопроса и заставить каждую из них выглядеть одинаково рациональной. Но время от времени противоречиво аргументированное суждение выглядит некорректным, скорее слабостью литературной идеи, чем силой мысли, - например, что концентрационный лагерь характеризуется прежде всего полным отсутствием приватности. Можно поспорить, что его основные характеристики - рабский труд, голод и общие могилы. Или мысль, появляющаяся после прогулки Сабины по Нью-Йорку, - что его красота, в отличие от европейских городов, неумышленная, невольная, «красота по ошибке, последняя фаза в истории красоты». Нью-Йорк может быть на самом деле неумышленно красивым, - но мы моложе Европы, и, независимо от наличия холокоста, - красота по ошибке столь же легко может стать первой фазой в истории красоты, как и последней.

Одна рефреном повторяющаяся тема книги: идеал социального совершенства – это то, что неизбежно провоцирует беды человечества; стремление к утопии - основание всемирных бедствий; не будь революций – не будет никакого тоталитаризма. Эта идея имеет хождение среди интеллектуалов-эмигрантов Восточной Европы, и возможно, их горький опыт дает им на это право. Но история революций берет начало, скорее, в необходимости есть или дышать, а не в идее, что человек должен быть совершенен. И революционный документ типа американской конституции полон инструкциями и положениями для цивилизованной жизни по законам равноправия. Это действительно утопично, но эти идеалы – наша благодать; они ведут к лучшему в нас самих, не к худшему.

Не потакание своим капризам и не жеманство угрожает «Невыносимой легкости бытия». Сознание, демонстрируемое Кундерой, действительно впечатляюще, и предмет его беспокойства поистине тревожен. Но, учитывая сей предмет, почему, читая, мы вынуждены задаваться вопросом – где, в чем кризис его веры, - в окружающем мире или в его искусстве? Описание вселенной, где любая возможность выбора погрязла в нерешительности, где, как писал Йитс (Yeats), «Лучшие утратили всякую веру, те же что плохи Исполнены страстной решимости», [Второе Пришествие /The Second Coming by Yeats - прим. автора блога] иногда позиционирует технику этого романа как деяние, продиктованное эго, а не искренними порывами отчаяния. Нельзя не вспомнить – кумир Кундеры, пророк Кафка, писал концептуальную упрощенную художественную прозу, в которой, однако, сам никогда не появлялся.

После всего сказанного, работа по пересозданию и перепланированию романа продолжается – путем индивидуальной борьбы романистов во всем мире, наподобие инстинкту нашего рода. Прекрасное и героическое в Кундере – его огромные усилия, направленные против определения его писательства изгнанием и лишением гражданских прав. Он работает, - изящно, остроумно, с элегической печалью, – чтобы изобразить «западню, которой стал мир», и это означает, что он хочет заново создать не только повествование, но и язык, и историю политизированной жизни, если намеревается соотнести свой опыт с масштабом трагедии. Это – полная противоположность проблеме американского писателя, который не может писать о жизни так, будто в ней вовсе нет политического содержания. С помощью Милана Кундеры мы можем не боясь разыгрывать его изящные парадоксы в своем личном, индивидуальном выборе, обнаруживая, что любой ведет к одному и тому же опустошительному концу.

Перевод – Е. Кузьмина © При использовании моих переводов обязательна ссылка на сайт http://elenakuzmina.blogspot.com/

No comments:

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...