Thursday, September 06, 2007

«Занавес»: Чтение с Кундерой / “The Curtain”: Reading With Kundera (2007)

By RUSSELL BANKS
Source: New York Times // Published: March 4, 2007

Милан Кундера (который сейчас пишет на французском языке), возможно, лучший, и несомненно, самый известный чешский писатель со времен Кафки (который, кстати, был скорее немцем, чем чехом). "Занавес" - третье рассуждение длиной в книгу о романе; все три точно и изящно переведены [на английский язык] Линдой Ашер (Linda Asher). И если в «Занавесе» (“The Curtain”), «Искусстве романа» (“The Art of the Novel”) (1988) и «Нарушенных завещаниях» (“Testaments Betrayed”) (1995) существует множество точек пересечений и повторений, то это объясняется скорее последовательностью подхода Кундеры к чтению и созданию художественной литературы, а также неизменностью определенных литературных предпочтений и предубеждений - его литературных ценностей, - чем неспособностью двигаться дальше. Это происходит также из-за его убеждения, что чтение и создание романов, от Сервантеса до Рушди (Rushdie) – образ мышления, важнейший для логически последовательного нравственного понимания человеческой природы и среды.

«Занавес» построен почти так же, как его предшественники: свободная последовательность размышлений, названных отдельно и более или менее сфокусированных тематически, каждое из которых, в свою очередь, разбито на меньшие сегменты с названиями типа «Множественность значений слова «История» и «Максимальное разнообразие в минимальном пространстве». Нет никаких формальных суждений, никакого повествования или сюжета, никакого очевидного организующего принципа, связующего вместе сегменты и циклы.

Тем не менее у Кундеры некоторая мешковатость формы вполне приемлема. Афористичный, часто откровенно декларативный стиль книги (Кундера имеет твердое мнение относительно всего, от юношеского флирта Эмиля Чорана (E. М. Cioran) с фашизмом до разницы между безрассудством и глупостью) допускает элегантную, индивидуализированную интеграцию анекдота, анализа, эрудиции, памяти и теорий. Это нельзя назвать – в полном или приблизительном смысле - литературной критикой; как нельзя, с другой стороны, назвать и простым блужданием по сознанию склонного к философии романиста. Кундера сам объясняет нам, кáк следует читать его книгу:

«Романист, рассказывающий об искусстве романа - не профессор, читающий лекцию с кафедры. Вообразите его скорее живописцем, приглашающим в свою студию, где вас окружают его холсты, прислоненные к стенам и глядящие на вас. Он будет говорить о себе, но больше - о других людях, об их романах, которые он любит и которые тайно присутствуют в его собственных работах. Согласно своим ценностным критериям, он снова будет отслеживать для вас всю историю романа, и при этом расскажет кое-что о собственной поэтике романа».

Таким образом не удивительно, что чтение «Занавеса» напоминает вечер несколько бессвязно прошедшего дня, когда вы сидите за кофе и сигаретами в милом кафе и слушаете Милана Кундеру, рассуждающего об истории, литературе, музыке, политике, противостоянии больших и маленьких стран, Востока против Запада, лирического против романного, Парижа против Праги - и так далее, до глубокой ночи. Создается впечатление, что Кундера, - по крайней мере на страницах книг, - непревзойденный рассказчик и не особенно хороший слушатель. Но ему сейчас 78 лет, он дважды пережил оккупацию и освобождение своей страны и прожил более трех десятилетий в изгнании; он написал по крайней мере три романа, вошедших в число самых любимых в наше время – «Шутка», «Книга смеха и забвения» и «Невыносимая легкость бытия», плюс еще полдюжины книг. Кундерины мнения, размышления, воспоминания и пожелания стоят того, чтобы их слушать.

Кроме того, он - один из самых эрудированных романистов планеты. Пожалуй, со времен Генри Джеймса никто из создателей художественной литературы не исследовал процесс писательства с такой проницательностью, авторитетом и широким диапазоном ссылок и аллюзий. Например, анализируя описание Львом Толстым самоубийства Анны Карениной, Кундера отмечает в небрежном, вставленном мимоходом, отступлении:

«Стендаль любит в середине сцены выключить звук; мы перестаем слышать диалог и начинаем следить за потаенным ходом мысли героев», - это приводит его к последним мыслям Анны: «Здесь Толстой предвосхитил то, что Джойс сделает только 50 лет спустя, гораздо более методично, в «Улиссе» - это назовут «внутренним монологом» или «потоком сознания». А это, в свою очередь, ведет Кундеру к замечанию, что «со своим внутренним монологом Толстой исследует не обычный, банальный день, как это позже сделает Джойс, но напротив - решающие моменты жизни его героини. И это намного труднее, поскольку чем более драматична, необычна и серьезна ситуация, тем больше человек, ее описывающий, склонен минимизировать ее конкретные проявления... Исследование Толстым прозаичности самоубийства, таким образом, - великое достижение, «открытие», которому нет и никогда не будет равных в истории романа». Круглые скобки закрыты.

С несколько евроцентричной (Eurocentric) точки зрения Кундеры, уникальность романа - в способности выразить чрезвычайно иронический «антимодернистский модернизм» (“antimodern modernism”), способ рассуждения, утратившего иллюзии, - порожденный Сервантесом, который, вместе с Рабле, Филдингом, Стерном и Дидро установили происхождение, родословную, «недоверчивую к трагедии: к ее культу великолепия; к ее театральным истокам; к ее слепоте к прозе жизни». Таким образом он считает следы ДНК Сервантеса у Филдинга более знаменательными, чем у Бальзака, и у Толстого - чем у Достоевского. Кундера находит их главным образом в работах четырех писателей-Центрально-европейцев XX столетия, которых называет «Плеяда»: Кафка, Музиль, Брох и Гомбрович; а позднее - в работах Грасса, Фуэнтеса, Гарсия Маркеса, Хуана Гойтисоло (Goytisolo), Патрика Шамуазо (Chamoiseau) и Рушди, словно в рядах современных романистов наблюдается преднамеренный возврат к истокам.

«Только роман, - говорит Кундера, - может выявить огромную, таинственную власть бессмысленного», в противовес «пре-интерпретации» действительности. Роман, по мнению Кундеры, не жанр; он - способ прорваться сквозь паутину лжи о человеческой природе и о наших коллективных и индивидуальных судьбах; лжи, которая служит целям бюрократии, жадности и угрюмой жажды власти. «Пре-интерпретация» действительности – это занавес, упоминаемый в названии книги, «волшебный занавес, сотканный из легенд... уже подкрашенный, замаскированный, заранее истолкованный... Именно прорвавшись сквозь занавес пре-интерпретации Сервантес дал начало новому искусству; его разрушительный акт отзывается эхом и распространяется на каждый роман, достойный этого названия; это – опознавательный знак искусства романа». (Веделение слов курсивом принадлежит Кундере. Ему явно нравится курсив, он придает его словам бесспорность, которой иначе им могло бы недоставать). [в оригинале статьи курсива нет – прим. перев.]

Кундера одобрительно, но лишь мимоходом говорит о Фолкнере и Хемингуэе, и ничего – ни о Твене, который, конечно, заслуживает проживания в его Плеяде; ни о Мелвилле, который написал «Мошенника» (The Confidence-Man); ни об одном из многих американских писателей, работающих в соответствии с великой традицией того, что он называет «привилегированной сферой анализа, ясности, иронии». Можно привести длинный список американцев, достойных проживания там: Готорн (Hawthorne), Джеймс, Синклер Льюис, Натаниэль Вест (Nathanael West), - до почти современников, таких как Дональд Бартельм (Donald Barthelme), Джозеф Хеллер (Joseph Heller) и Роберт Кувер (Robert Coover), на которых, безусловно, оказали влияние средне-европейские звёзды Кундеры – Кафка, Музиль, Брох, - но которые хотели медленно выразить все это на американском английском, смешивая синкопу и бурлеск с «анализом, ясностью, иронией». Если я и готов ссориться с Кундериным описанием истории романа, то только из-за того, что оно недостаточно включающе. Кундера не обсуждает ни одного романиста-женщины, даже мимоходом. Словно ни одна западная женщина ни разу за четыреста лет не пыталась написать серьезный роман. А в своей благоприятной оценке неевропейских романистов, Фуэнтеса (Fuentes), Гарсия Маркеса и Шамуазо, он их колонизировал, как будто - в культурном смысле - они пристально и с тоской вглядывались в свою европейскую мать - и европейскую родину, взамен своих родных стран.

Но в конце концов, он пишет не литературную критику; он пишет засекреченную историю романов Милана Кундеры и учит нас их читать.

Иллюстрации с сайта NY Times; ссылки добавлены автором блога.
Перевод – Е. Кузьмина © При использовании моих переводов обязательна ссылка на сайт http://elenakuzmina.blogspot.com/

No comments:

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...