Monday, April 23, 2007

Милан Кундера - чешский скандал /Peter Steiner: "Milan Kundera – the Czech Scandal"

Автор - Питер Штайнер (Peter STEINER) // Источник

"История пишется победителями. Легенды ткутся людьми.
Писатели фантазируют. Лишь смерть несомненна".
(Данило Киш /Danilo Kis, "Умереть за свою страну – почетно")

Скелет вынут из шкафа! «Милан Кундера, - возвестило глянцевое издание Fame, - Чехословацкий лауреат в изгнании (laureate-in-exile), больше не пользуется популярностью в собственной стране, – в особенности у Вацлава Гавела (Václav Havel), президента и автора пьес, которые живет здесь".
За этим сочным заголовком последовал хор авторитетных голосов (например, «Михаэля Жантовски (Michael Žantovský), невысокого пригожего информированного спикера Вацлава Гавела»), с инсинуациями о том, что литературный престиж Кундеры сомнителен, если не сказать ложен; в нем присутствует душок непристойности, аморальности.1 В соотвествии с «общественным мнением» - всеведущим мнением, – Милан Кундера это скандал.

Пример позорного поведения, грубейший просчёт – это не единственные мысли, возникающие при слове скандал. Происходящее из греческого skandalon – ловушка, в которой лежит приманка, – оно влечет за собой интригующие возможности толкований. Оно объединяет, как отметил Марсель Детьенн (Marcel Detienne), «двоякое движение, отвращение» и привлекательность. Один указывает пальцем, второй приходит в ярость, тот устраивает сцену, стремясь провести черту между собой и другим – между собой в глазах других, – именно это таит опасность привлечь, совратить, заманить в ловушку. Как двойная связь, иероглифом которой могла бы стать одна рука, отрезающая другую». 2

Большинство чешских убийц Кундеры представляют собой любопытное шизофреническое состояние, так хорошо описанное Детьенном. Их диатрибы против невероятно успешного экспатрианта – дельфийские заявления, которые воодушевлены противоречивыми желаниями, их породившими, и следовательно, сопротивляются простой, синтезирующей интерпретации. Одним из примеров этого является краткая заметка Зденека Урбанека (Zdeněk Urbánek) «Постскриптум в Пражском издании самиздата» ("Postscript in the Prague Samizdat Edition"), на который я наткнулся в чешском эмигрантском журнале Svědectví в 1985 году и который помню с тех пор. Заметка прилагалась к переводу Урбанеком интервью «В защиту интимности» ("In Defence of Intimacy"), которое взял у Кундеры и опубликовал в журнале The Sunday Times Magazine в мае 1984 года Филип Рот (Philip Roth):

"По завершении этого текста переводчик не был уверен, стоит ли предлагать его к чтению. Здесь и банальность суперобложки (dust-jacket triviality), за которую, к сожалению, можно винить и ФР (P[hilip] R[oth]). С его опытом свободомыслящего и действующего человека, ему следовало заставить замолчать интервьюируемого сразу после второго предложения. Но, с другой стороны, может, нам стоит это знать. Kovo, Art Centrum и другие [государственные] внешнеторговые компании должны сожалеть, что не сотрудничали с [некоторыми] другими институтами и не экспортировали в обмен на твердую валюту более или менее хитроумных шарлатанов. Теперь, очевидно, поздно советовать им это сделать. Мы продули. А те, кто не получит выгоды от поступающей твердой валюты [в ходе транзакций], не имеют причин горевать по поводу отъездов некоторых из оставшихся. В любом случае, что бы они стали здесь делать, – если даже на воле не могут найти простую, настоящую, истинную и непритворную свободу и четкость мысли и выражения. Адью. Гудбай. Lebe wohl. Хорошо проводите время. И помалкивайте по поводу того, что происходит здесь. Как M. K. после  отъезда отсюда, сразу пришел в состояние "эйфории", да так, что правда о жизни здесь от него ускользает. Пишите о том, что переживаете там. Или пишите, что хотите, - по крайней мере, для некоторых читателей, - это всё равно ни на что не годно". 3

«Постскриптум» начинается противоречиво (aporetic mode). «По завершении этого текста, - сознаётся Урбанек, - переводчик не был уверен, стоит ли предлагать его для чтения». Каковы причины этого колебания и нужно ли нам принимать его всерьез? Есть, по крайней мере, две причины для осторожности. Прежде всего, «Постскриптум» появляется только в конце интервью, после того, как читатель – не ведая о его проблематичной природе, – всё равно уже его прочел. Во-вторых, и это более важно, последовательность событий в изложении Урбанека перевернута. Поскольку культурный перенос всегда включает в себя селекцию, ценность определенного текста для переводчика определяется задолго до начал его работы. Ему либо платят за технические навыки (после чего, жалуясь на свою работу, он ведет себя как дантист, возмущенный плохим запахом изо рта пациента). Либо он переводит текст исходя из собственного выбора (предположительно прочтя его заранее), в таком случае ему следует знать, во что он ввязывается.

Но хватит придирок! Давайте объясним Урбанеку пользу сомнений. Возможно, он был введен в заблуждение глянцевыми страницами The Sunday Times Magazine до такой степени, что лишь в самый последний момент заметил лживые интонации в голосе Кундеры и презрительную усмешку на его лице. Возможно, это запоздалое открытие опечалило или даже разъярило его. И все-таки перед ним раскрывались две возможности: или выбросить рукопись, или опубликовать ее. Как мы уже знаем, Урбанек склонился ко второму, оснастив текст соответствующим предостережением. Это решение, спешит уверить нас "Постскриптум", не было принято легкомысленно. Предлагая его вниманию читателей, переводчик руководствовался прежде всего благородными намерениями педагогического характера. Как можно узнать зло, продолжает он аргументировать, если человек никогда с ним не сталкивался? Творить зло – это поистине нехорошо, но демонстрировать зло во имя образовательных целей – хорошо. В этом духе Урбанек решился предложить Кундерину «банальщину суперобложки» своим соотечественникам как пример плохого: как нечто, что им следует знать, но за что не следует благодарить.

Стратегия Урбанека по нейтрализации пагубного эффекта Кундериных слов, однако, не лишена опасности. Соглашаясь, что в определенных условиях зло может быть благом, он, волей-неволей, подрывает собственную позицию и основу своих суждений о Кундере. С этой точки зрения достоинства внезапно утрачивают свои дефиниции и превращаются в смесь противоположностей, в ужасный Дерридский фармакон (Derridean pharmakon), одновременно являющий собой и отраву, и лекарство. И здесь - камень преткновения! С имеющимися как данность различиями между людьми, очевидно: то, что для одного – яд, для другого – исцеление. Иными словами, Урбанек никогда не может быть полностью уверен, что непорочная душа не попадется на удочку сладких речей Кундеры (в конце концов, разве он не «умелый шарлатан» - торговец знахарскими средствами?) и будет осквернена до такой степени, что, несмотря на предупреждающую наклейку (так невпопад прилепленную постфактум), он или она по ошибке примет порок за добродетель? Неужели Урбанек собирается принять на себя ответственность за разрушение этого сознания?

Эта дилемма, я хочу подчеркнуть, не только Урбанека. Все социальные реформаторы, которые маршируют навстречу лучшему будущему во имя Правды и Справедливости, вынуждены это признать. Метафоры про омлет и разбитые яйца или лес, который рубят и щепки, которые летят, призваны навести лоск на нескольких неудачников, затоптанных по пути к Утопии. Счастлив сказать, что Урбанек избежал этой ловушки, перенеся ответственность туда, куда надо: на соавтора этой текстуальной чудовищности, Филипа Рота.

«...заставить замолчать интервьюируемого немедленно...» - какая пьянящая перспектива для нестесненного сознания. Полночь... темнеющий подвал... «пресмыкаясь на полу и стеная о милосердии, хруст поломанных костей, выбитые зубы и кровавые клочья волос». Но, конечно, я слишком вольно обращаюсь со словами Урбанека. Его послание, должно быть, имеет гораздо более прямой смысл. Свобода слова, заявляет Урбанек, слишком драгоценное преимущество, чтобы расточать без разбору. Его нужно любыми средствами беречь, даже если это иногда означает цензуру. Никого из когда-либо испытавших неистовое чувство свободы не нужно в этом убеждать: отсюда промах Рота.

Чтобы доказать правоту Урбанека, кто-то может провести ментальный эксперимент, представив, что Рот повел себя так, как должен вести себя свободный человек, затыкая рот вероломному злодею. Рот сделал бы это в элегантной манере, не оставив места насилию, возможно, уничтожив все записи бреда Кундеры после его второго предложения, сопроводив это короткой сноской: «...«Интервью» с этим любителем парадоксов на этом не закончилось. Он не смог удержаться и продолжал. Но мне кажется, мы можем здесь остановиться». 4
Это стало бы непосредственным вознаграждением Роту за то, что он вел себя так отважно. Любой, даже едва образованный человек, не смог бы удержаться от аплодисментов этой проницательной литературной аллюзии. И в конце концов... В конце концов, одно из преимуществ, пришедшее мне на ум... это сам Урбанек. С уничтоженным интервью Кундеры чешская аудитория осталась бы несведущей о жанре «банальности суперобложки» и продолжала в полнейшем простодушии читать колонки Урбанека в ежедневной Lidové noviny.

Но не только Рот потерпел крах в суждении, продолжает Урбанек. То же самое относится к чехословацким коммунистическим внешнеторговым компаниям: Kovo, Art Centrum и более всего к ужасным «прочим институтам», упустившим шанс извлечь выгоду из заурядного шарлатанства Кундеры. «Теперь, очевидно, поздно, - с тоской вздыхает Урбанек, - советовать им это сделать. Мы продули». От этих двух предложений, должен признаться, у меня побежали по спине мурашки. Неужели Урбанек намекает, что у него есть свой канал к Тайной полиции, по которому он может передать свой совет специалиста? Более того, неужели он подразумевает, что, будучи одним из тех, кто «не получит выгоды от поступающей твердой валюты», он безвозмездно сотрудничает с властями, из чистой идеологической симпатии? Ну, если даже Урбанек... повторял я себе, тогда они действительно знают всё!

Но после нескольких бессонных ночей (в это время я, кажется, снова начал курить) ко мне пришла правдоподобная интерпретация, смягчившая мой ужас. Урбанек вовлечен в прославленную временем поэтическую фигуру иронии – этот неуловимый троп притворства, позволяющий нам говорить иное, чем то, что мы на самом деле думаем. Посему Урбанек ни коим оборазом не вовлекает себя в отвратительные связи, столь меня расстроившие, но, по ошибке, привлекает внимание к сторонникам Кундеры и презренной среде, естественной для этого жалкого создания. Благодаря этой уловке последующий вопрос о том, «что бы [M.K.] здесь делал», если бы не эмигрировал, становится риторическим, и лишь тупица может ответить на него неправильно.

Такая интерпретация, тем не менее, озарила фигуру Урбанека странным светом и передвинула его в неудобную близость к Кундере. Ведь разве он сам не поддался греху, в котором обвиняет хитрого эмигранта: ироничному искаженнию посредством хитрости и притворства, ведущему к двусмысленности идей и выражения - скандал, описанный скандальным языком? Не есть ли это ловушка логики, пример одновременно положительный (как демонстрация того, что отвращающее может также и привлекать) и негативный (неудача, помах Урбанека)?

Давайте отступим от двойственной связи, постулируемой текстом Урбанека. Мы обязаны прочесть «Постскриптум» серьезно, без хитростей и лицемерия! Текст намекает на важное различие между иронией Кундеры и Урбанека. Кундера был «целиком» в свободном, демократическом обществе, где обязанность каждого жителя прямо и честно высказывать свои мысли. Урбанек, напротив, страдал под гнетом тоталитарного правительства, стершего грань между правдой и ложью. При таких обстоятельствах, не приходится и говорить, ирония – единственное безопасное орудие, которым обладают угнетенные для ниспровержения всеобщей лжи и коррупции. Всё же, как многие уважаемые философы (список слишком велик, чтобы здесь приводить) предупреждали, этот простой спор имеет слабое звено. Ирония, говорят они, настолько взрывоопасна, что может поразить не только идеологическую ложь, но и саму идею закона, морали и правды. Её продукты – нигилизм и саморазрушение.

Иными словами, если читатели обнаруживают в рассуждении Урбанека хоть йоту иронической двусмысленности, они могут, по праву или по ошибке, начать подозревать о его намерениях. Они могут думать, и почему бы нет, что соблазн приманки в западне-Кундере был слишком силен, чтобы Урбанек мог устоять, и что вся его ярость и презрение, которыми он осыпал «лауреата в изгнании» были всего лишь представлением, поставленным для сокрытия этого факта. «Как можно отличить танцовщика от танца?»

Волнующее подозрение, вызванное соскальзыванием Урбанека в иронию, не предмет насмешек, к сожалению. Раз проникнув в сознание читателей, оно неизбежно окрасит восприятие ими текста. Зараженные бациллой сомнения, они с трудом до конца одолели «Постскриптум» и не могли не заметить растущее сходство между его автором и Кундерой. В частности, острым взглядом они окинут совет Урбанека чешским эмигрантам «в состоянии эйфории», которых олицетворяет M. K., равнозначный такому: «Заткнитесь, а не то мы не будем с вами церемониться!» Жестокие слова для людей, лишенных корней, уже изолированных в силу географического и лингвистического перемещения. Возможно. И все же, ни один истинный знаток чешской поэзии не сможет не услышать в этом и эхо стихотворения Кундеры «Рождество» ("Christmas"), написанного в 1953 году и в похожем стиле подвергающее остракизму чешских экспатриантов:
Снег и ветер унесут с чела
Всё чуждое и ложное.
Даже собаки должны отвернуться
От предавших нас.
На чужбине головы изменников
Отяжелеют и поникнут.
Их сегодняшнее одиночество
Становится гробом.

("A windy snow will sweep away from our forehead /
all that is false and alien. /
Even the dogs should turn away /
from those who betrayed us. / ....
There abroad the head of the traitors /
grows heavy and falls down. /
Today their solitude /
is becoming a coffin."5)


Логика скандала непоколебима, и даже Урбанек не смог избежать его стальных челюстей. Ловушка захлопнулась и его агрессивность против Кундеры неотвратимо превратилась в идентификацию.

Постскриптум в «тамиздете» (“tamizdat”) Филадельфии. По завершении этого текста автор не был уверен, стоит ли предлагать его для чтения... Мой Бог, звучит совсем как у бедняги Урбанека. Может, отсюда просто нет выхода. Боюсь, я падаю в ту же ловушку, что и он. Просмотрев последний абзац из написанного мной, я кое-что понял. Перечитав его, я осознал, что Урбанек не чревовещал стихотворение Кундеры не потому, что он с ним согласился (как я и написал), но потому, что хотел высмеять коммунистическое прошлое Кундеры. И во второй раз подряд я убедился, что поэтическое эхо отражается лишь в моих собственных ушах, не в «Постскриптуме» Урбанека. И что всё это очевидное отражение может быть ни чем более, как случайностью, иронией истории, как история, которую я помню из очень, очень старого романа, история про отлучение коммуниста (excommunication of a Communist) (или это была история про коммуникацию экс-коммуниста?). Это внезапное откровение утомило меня остроумием и сарказмом, и в моем раненном сердце возникла тоска по старым дням когда «смех не был зубоскальством, любовь не была смешной и ненависть не была робкой». И в этот миг слова вечной мудрости снизошли на меня - об истории, написанной победителями, о легендах, творимых людьми, о фантазирующих писателях и несомненности смерти. По третьему прочтению моего неуклюжего текста я сделал эти слова эпиграфом.

1 - Carlin Romano, "Czech Mates," Fame, Summer 1990, pp. 48-56.
2 - The Creation of Mythology, tr. M. Cook (Chicago, 1986), p. 14.
3 - "Dovětek v pražském samizdatovém vydání," Svědectví, no. 74, 1985, p. 368.
4 - Fyodor Dostoevsky, Notes from Underground, tr. R. E. Matlaw (New York, 1960), p. 115.
5 - "Vánoce," Člověk zahrada širá: Verše (Prague, 1953), p. 25. 6


Перевод – Е. Кузьмина © При использовании моих переводов обязательна ссылка на сайт http://elenakuzmina.blogspot.com/

No comments:

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...