Tuesday, December 08, 2015

я не стану просить тебя решить все проблемы человечества/ Thom Yorke's letter to Father Christmas (aka Santa)

7 декабря, в Национальный День писем (National Letter Writing Day) британский музыкант Том Йорк написал письмо Деду Морозу (Санта-Клаусу).
[Сохранена орфография оригинала - Е.К.]

дорогой дед мороз

я не писал тебе много лет.
надеюсь, что это письмо застанет тебя в добром здравии, и что в лапландии идет снег.

а у нас здесь дождливо. еще даже свитеров не надевали!
но в магазинах уже крутят рождественские альбомы.
тебе от этого, должно быть, неловко.

я знаю, что в этом году ты будешь крайне занят.
думаю, все мы сейчас ждем от тебя слишком многого.
и столько самозванцев по телевизору. даже на улицах.

с тех пор, как в 9 лет я писал тебе, я старался быть хорошим, но иногда случались феерические провалы.
еще я старался делать то, что мне говорят, но часто испытывал наслаждение, делая нечто совершенно противоположное.
однако я всегда пытался давать любовь и не причинять боли.

итак
дорогой дед мороз
я веду к тому, чтобы сказать...

теперь, в мои 47, если сохранились еще во мне остатки доверия к тебе, у меня есть только вот такие скромные просьбы.

чтобы у моих детей было прекрасное рождество
с любовью, пониманием и миром.
хорошо бы, чтобы пошел снег посильнее. было бы очень здóрово.
можешь прислать детям то бесценное, о чем они мечтают и что будут ценить?
и еще, пришли им немного надежды и веры в будущее. это очень важно.

я не стану просить тебя решить все проблемы человечества. это наши и только наши проблемы.

но, быть может, в этом году ты решишь не давать подарков управляющим нефтяными компаниями и политикам, чье влияние они покупают?

а мне? разве что какие-нибудь очки для чтения. : / синие.

искренне и всецело ваш
Том

p.s. спасибо за комп zx81, когда мне было 11. это было клёво.

* * *
dear father christmas

it is years since i wrote to you.
i hope this letter finds you well and that the snow is still continuing to fall up in lapland.

here it is mostly rain. not even jumper weather yet!
but the christmas albums are already being played in the shops.
that must be so embarrassing for you.

i know this year you will be exceptionally busy for you.
we all expect a little too much of you now i think.
and there are so many imposters on television. even in the street.

since i wrote to you last when i was 9 i have tried to be good, but sometimes failed spectacularly.
i have also tried to do what i’m told but often have delighted in doing the exact opposite.
but always i have tried to give love and try not to cause hurt.

so
dear father christmas
what i’m saying is ..

now that i’m 47, if i have any last remaining credit with you, i have just these small requests.

that my kids have a beautiful christmas
with love and understanding and peace.
perhaps some heavy snow? that would be really great.
and can you just send the precious things that will really mean something to them?
and can you send them some hope for the future. that is very important.

i won’t ask you to solve the problems of the human race. those are our problems alone.

but perhaps this year you would consider not giving any presents to oil company executives and the politicians whose influence they buy?

and for me? just some reading glasses.. : / the blue ones.

yours completely sincerely

Thom

p.s. thanks for the zx81 computer when i was 11. that was really wicked.

источник
Перевод с английского – Елена Кузьмина © http://elenakuzmina.blogspot.com/

Monday, September 28, 2015

Люди, осуществляющие последние желания/ The people who make last wishes come true

Автор – Вибеке Венема (Vibeke Venema)
23 сентября 2015 года

В начале этого года многие издания опубликовали фотографию женщины на носилках в художественном музее Амстердама, Рейксмюзеум (Rijksmuseum). Она оказалась там, чтобы на прощанье взглянуть на любимое полотно кисти Рембрандта.

Этот последний визит смог осуществиться усилиями голландской благотворительной организации, которая помогает неизлечимо больным людям исполнять их последние желания.

«Я узнал, что умирающие, как правило, загадывают очень простые желания», — говорит Кис Вельдбоер (Kees Veldboer), водитель «скорой помощи», основавший фонд «Скорая помощь желаний» (Stichting Ambulance Wens, Ambulance Wish Foundation) после одного случая, когда ему неудержимо захотелось помочь пациенту.

В ноябре 2006 года Кис Вельдбоер на «скорой» перевозил смертельно больного Марио Стефанутто (Mario Stefanutto) из одной клиники в другую. Но когда они положили пациента на носилки, выяснилось, что в принимающей клинике возникла задержка. Марио не стремился снова оказаться на койке, где он провел последние три месяца, и Кис Вельдбоер спросил, куда бы тот хотел отправиться. Марио, моряк на пенсии, спросил, нельзя ли отвезти его к каналу Влардинген, чтобы он мог побыть у воды и попрощаться с Роттердамским портом. День был солнечный, и пациент с сопровождающими оставались у судостроительной территории около часа.
Кис Вельдбоер вспоминает: «По лицу Марио бежали слезы радости. Я спросил его, не хотел бы он еще раз оказаться на судне, поплавать? Марио ответил, что, наверное, это невозможно, ведь он прикован к носилкам».
Однако водитель «скорой» твердо решил исполнить последнее пожелание пожилого пациента. Он договорился со своим начальством, взял отгул и разрешение на пользование машиной «скорой помощи»; заручился поддержкой коллеги, а также связался с фирмой, осуществляющей лодочные туры по роттердамской гавани: там с готовностью согласились помочь. И вот, в следующую пятницу, около его больничной койки, к великому изумлению Марио Стефанутто, появился водитель «скорой» — чтобы отвезти его на прогулку.
В письме, написанном за несколько недель до смерти, Марио писал: «Сознание того, что есть люди, которые заботятся о других, принесло мне большое облегчение... По опыту скажу вам: даже самый незначительный добрый поступок может иметь огромное воздействие».

Так появился фонд «Скорая помощь желаний». Водитель Кис Вельдбоер и его жена, медсестра Инеке (Ineke; на фото внизу), задумали этот проект у себя дома, на кухне.
Через восемь лет в их фонде – 230 добровольцев, шесть машин «скорой помощи», пансионат, а также около семи тысяч исполненных пожеланий умирающих пациентов.

Иногда желание исполняют в тот же день. В среднем благотворительный фонд помогает ежедневно четырем пациентам, — они могут быть самого разного возраста. Единственная оговорка — это люди неизлечимо больные и не способные перемещаться иначе, чем на носилках.

«Самый юный наш пациент был 10-месячным; это была девочка, одна из близнецов. Она находилась в хосписе, домой её никогда не забирали. Её родители хотели хоть раз посидеть с ней дома на диване.
Самой пожилой нашей пациентке был 101 год; она захотела в последний раз проехаться верхом на лошади. Мы подняли и усадили её на лошадь с помощью специального трака, а потом переместили в повозку, запряженную лошадью: она махала всем рукой, словно член королевской семьи. Это было очень милое пожелание», — рассказывает Кис Вельдбоер.

Хотя есть и другие благотворительные организации, обеспечивающие неизлечимым пациентам однодневную прогулку, фонд «Скорая помощь желаний» стал первым, где оказывается полная медицинская поддержка и предоставляется машина «скорой помощи». Пациента непременно сопровождает квалифицированная медсестра, а водители обычно приходят из полиции или пожарных бригад. Специально спроектированная «скорая» дает возможность смотреть в окно. Каждый пациент получает в подарок плюшевого мишку по имени Марио, в честь старого моряка Стефанутто.

«Видеть радость этих людей — огромное удовольствие и радость для нас самих», — говорит Роел Фоппен (Roel Foppen), один из волонтёров, бывший военный, водитель «скорой». За последние шесть лет он помог осуществиться прощальным желаниям трех сотен человек.

Однажды он оказался даже в Румынии, поездка в оба конца составила 4,500 км. Это было сделано для Нади, которая прожила в Нидерландах 12 лет. Её дети, в возрасте 3 и 7 лет, уже уехали в Румынию к бабушке. Надя мечтала поехать на родину и умереть там, среди родных.
«Её состояние было таким тяжелым, что мы не могли к ней даже прикоснуться», — говорит водитель Роел Фоппен.
Они выехали утром в четверг. Когда «скорая» проезжала по территории Германии, Наде стало хуже, — пришлось остановиться в местной больнице. Врачи настаивали, чтобы пациентка осталась в клинике. Но она хотела повидаться с детьми, — и решающим было её желание.
После трехчасовой задержки они снова двинулись в путь, через Австрию, затем Венгрию. Когда машина была у границы Румынии, Надя сказала: «Вынесите носилки на воздух. Теперь я могу умереть».
Водитель Фоппен сказал ей: «До дома вашей матери и детей еще 600 километров. Постараетесь продержаться еще немного?»
В субботу «скорая» прибыла в Бухарест, где произошло волнующее воссоединение Нади с родными. Команда «скорой» отправилась в обратный путь, оставив Надю дома. Позже её родственники прислали открытку, в которой сообщали: Надя умерла спустя две недели.

Роел Фоппен говорит: «Когда люди знают, что мы приедем, они изыскивают в себе новые запасы сил и энергии. Часто семья пациента сообщает нам, что они готовы были всё отменить из-за тяжелого состояния больного. Но когда мы приезжаем, люди просто сияют и рады прощальному дню желаний».

Именно водитель Фоппен сделал знаменитый теперь снимок женщины в Рейксмюзеуме. Он был в той же галерее со своей коллегой Мариет Кнот (Mariet Knot), выполняя желание другого пациента. Это был Дональд, который тридцать лет регулярно бывал в этом музее вместе со своим партнером; неделей ранее они зарегистрировали брак. Мариет Кнот поясняет: «Дональд был там главным. Он отлично ориентировался, точно указывал, какие именно полотна хочет увидеть. Много рассказывал нам о картинах, так что этот визит понравился и нам».

Последней картиной выставки, которую Дональд раньше не видел, оказалась полотно Рембрандта «Симеон с младенцем Христом в храме» (около 1661 года), оставшееся незавершенным.
[Последняя известная картина Рембрандта. Хотя эта заказная работа была начата в 1661 году, она пролежала незаконченной в мастерской Рембрандта до самой его смерти в 1669 году. Картина написана на сюжет сбывшегося пророчества. Старцу Симеону было предсказано, что он «не увидит смерти, доколе не увидит Христа Господня». И он наконец повстречался с ним, когда Мария с Иосифом принесли Иисуса в храм].
Дональда эта картина чрезвычайно взволновала: «Я осознал, что жизнь не заканчивается. Моя жизнь осталась незавершенной, эта картина осталась незавершенной». Помолчав, он добавил: «Я увидел всё, что хотел увидеть. Теперь мы можем ехать».

Волонтёр Мариет Кнот, медсестра, обслуживающая больных на дому, отмечает, что быть свидетелем и участником подобных моментов — большая честь. Впервые она узнала о благотворительной деятельности фонда, когда её пригласили туда вместе с раковым пациентом, за которым она тогда ухаживала, и с которым очень подружилась. Его желанием было увидеть Maasvlakte 2, новое обширное крыло роттердамского порта, построенного на осушенной почве. До своей болезни он каждую неделю проверял, как продвигается строительство. Теперь для него организовали настоящий тур. Этот опыт так взволновал Мариет Кнот, что она с энтузиазмом обратилась в фонд Киса Вельдбоера, предлагая свои услуги.

Она рассказывает: «Каждый случай — особенный. После работы, по дороге домой мы обсуждаем это с коллегами, и каким бы скромным ни было пожелание, каждый случай неповторимый. Одна моя пациентка просто захотела выпить у себя дома стакан яичного ликёра «адвокат». Её сын купил бутылку, мы поехали к ней домой, она ложечкой съела свой адвокат — и мы поехали обратно. Таким было её желание.
Часто люди спрашивают: разве такое не изматывает? разве не тяжело в эмоциональном плане постоянно сталкиваться с последними желаниями? Да, это тяжело. Но обычно наши пациенты уже смирились, они готовы к смерти, подошли к самому краю. И нам приятно подарить им то, чего им по-настоящему хочется».

Франс Лепелар (Frans Lepelaar) бывший полицейский, сейчас он водитель на благотворительной «скорой помощи». Двадцать лет он проработал в полицейском участке, расследуя случаи мошенничества, а теперь захотел помогать людям непосредственно, лицом к лицу: «Иногда бывает нелегко. Но в моей работе приходилось сталкиваться и с убийствами. Так что я умею не вовлекаться эмоционально. Наш рабочий день может быть очень длинным; иногда возвращаешься заполночь. Мы всегда спрашиваем пациентов: Хотели бы вы что-нибудь еще? И они всегда очень благодарны. Для этого мы и работаем».

Чаще всего последние пожелания — это поездка домой, прощание с коллегами, посещение свадебной церемонии или похорон. Многие хотят увидеть море, «потому что это часть голландского пейзажа», говорит Франс Лепелар, который раньше патрулировал пляжи.

Очень популярная поездка, 15% пожеланий — визит в зоопарк. Одна из таких поездок попала на первые полосы газет в 2014 году. Франс Лепелар и его коллега Олаф Эксу возили в зоопарк Марио, 54-летнего мужчину с затруднениями при обучении (learning difficulties). Он пожелал попрощаться с бывшими коллегами из роттердамского зоопарка (Rotterdam's Diergaarde Blijdorp Zoo), где проработал 25 лет слесарем-ремонтником. В конце смены Марио обычно проведывал животных.
Теперь волонтёры повезли его туда в последний раз. Зашли они и в загон с жирафами. Один из самых любознательных жирафов подошел к носилкам Марио и лизнул его в лицо. Больной был так слаб, что не мог говорить, но всё лицо его просияло, рассказывал Олаф Эксу, сделавший фото, которое появилось на первых полосах газет.

Волонтёр Олаф Эксу говорит, что ему больше всего нравятся самые простые желания: «То, что мы принимаем как должное, но что для этих людей стало недостижимым».
По мере продвижения по служебной лестнице, медбрат Олаф Эксу всё больше времени проводит за офисным столом. Волонтёрство дает ему шанс заниматься самым любимым делом — уходом за пациентами: «Временных ограничений нет, так что я могу баловать своих подопечных весь день напролет».

Мирьям Лок (Mirjam Lok), 25-летняя медсестра, рассказывает: «Эта работа требует большого напряжения, но именно поэтому она так увлекательна. Входя к новому пациенту, ты не знаешь, с кем встретишься. А в конце дня, в который ты занималась исполнением его или ее последнего желания, ты закрываешь дверь и говоришь себе: это было хорошо. Эта деятельность научила меня тому, что счастье можно найти в самых простых и незаметных вещах».

Мирьям Лок живет и работает на севере страны. Но оказывается, что в северных провинциях (Гронинген/ Groningen и Фрисланд/Friesland) мало у кого есть последние желания. «Люди здесь очень флегматичны. Не ждут и не требуют многого, поэтому легко удовлетворяют свои желания. Они говорят: даже и не знаю, чего можно пожелать напоследок», — рассказывает Мирьям.

Основатель фонда Кис Вельдбоер подтверждает, что из северных районов страны поступает меньше заявок на их услуги. То же касается южной провинции Зееланд (Zeeland). Он считает, что дело в особенностях местного темперамента. Однако Мариет Кнот отмечает, что медицинскому персоналу следует просто поощрять местных пациентов смелее высказывать их пожелания.

Поначалу доктора запрещали наши «прощальные прогулки» с больными, вспоминает Кис Вельдбоер, но когда то, чем занимается наш фонд, стало лучше известно, отказы бывают редко. Теперь зачастую больница или хоспис делает первый шаг, обращаясь к нам.

Кис Вельдбоер рассказывает: «Одна женщина мечтала попасть на свадьбу к внуку. В хосписе ей сказали: нет. Но она была в отчаянии, и тогда они позвонили нам. Мы отвезли её на свадьбу, и ей всё очень понравилось. По пути обратно она повернулась к нам и сказала: Вы и представить не можете, как это было важно для меня. Той же ночью она умерла».

Учитывая состояние пациентов, их близость к смерти, удивительно то, что из почти семи тысяч клиентов фонда только шесть скончались в процессе исполнения их «пожелания». В таких случаях задача команды «скорой помощи» — поддержать членов семьи умершего и проделать все необходимые формальности по оформлению тела. Кис Вельдбоер говорит, что во всех шести случаях члены семей были очень признательны за помощь.
Волонтёр Мариет Кнот: «Я думаю, мы проделали длинный путь оказания паллиативной помощи. Мы заботимся о том, чтобы пациенты не испытывали боли. Их лечение остановлено, они скоро умрут... Когда такой больной может провести приятный день, прогуляться, даже если потом будет чувствовать усталость — разве это плохо? Все рады работать ради этого. В Нидерландах обсуждения на тему смерти и умирания ведутся всё более открыто».
Как медсестра, обслуживающая больных на дому, она часто задает вопросы о последних распоряжениях, о болеутоляющих или эвтаназии: «Обычно пациенты уже успели обсудить это со своими лечащими врачами. Я думаю, это отражает изменения в культуре. Для пожилых людей, особенно воспитанных в церковных традициях, такие вопросы до сих пор стараются замять, замалчивают, но более молодые, семейные люди говорят обо всем этом открыто».

Мариет Кнот уверена, что фонд «скорая помощь» играет огромную роль в период умирания и скорби; что участие пациентов важно, пока они еще здесь. Для примера она рассказала историю мужчины, чьим прощальным пожеланием было поехать домой, на семейную ферму:
«Вся семья пришла проститься с больным, когда его на носилках привезли в помещение склада. Он хотел взглянуть на все машины, увидеть все уголки, где он когда-то проводил починку».
Когда его носилки везли по складу, вся семья шла следом, словно в прощальной процессии.
«Говорить для него было утомительно, потому что он пользовался языком глухонемых. Он, три его брата, а также жены двоих из них были глухими. И тогда мой водитель начал говорить языком знаков, помогая больному».
Оказалось, что новый волонтёр, водитель «скорой помощи», знает этот язык. «Это было так необычно и неожиданно. Все семейство призналось, что у них мурашки бежали по коже. И тут вдруг понимаешь, что случайностей не бывает».

После огромного успеха его фонда, Кис Вельдбоер помог основать похожие службы «скорой помощи» за границей, сначала в Израиле (после того, как его фонд отвез пациентку на родину в Иерусалим, где она хотела умереть), а позже в Бельгии, Германии и Швеции.

Человек практичный и серьезный, Кис Вельдбоер признается, что основанный им фонд придал ему уверенности: «Я всегда считал, что не сумею достичь ничего значительного. Но потом я обнаружил, что мои идеи не такие уж плохие. Я понял, что если следовать зову сердца и делать всё по-своему, так, как чувствуешь, — люди тебя поддержат. Я просто ничем не примечательный голландец, который занимается любимым делом. И это помогает другим».

источник

Перевод с английского – Елена Кузьмина © http://elenakuzmina.blogspot.com/

Tuesday, September 15, 2015

Мэри Оливер: Беспокойство ни к чему не приводит/ Mary Oliver - I saw that worrying had come to nothing

Тебе не надо быть добродетельным.
Тебе не надо ползти на коленях
сотни миль по пустыне, в покаянии.
Нужно только позволить этому нежному зверю твоего тела
любить то, что он любит. [...]
Весь мир предлагает себя твоему воображению...

Мэри Оливер родилась 10 сентября 1935 года в Огайо. Её отец был преподавателем социологии, а также работал тренером по легкой атлетике в различных школах Кливленда.
Писать стихи Мэри начала в 14 лет.

Её первая книга стихов была опубликована в 1963 году, когда Оливер было 28 лет. С тех пор вышло множество сборников её стихотворений и прозы.

Некоторое время в середине 1950-х Мэри посещала занятия в университете Огайо, а также в Вассаровском колледже, однако диплома нигде не получила.

В конце 1950-х Мэри Оливер познакомилась с фотографом Молли Мэлоун Кук (Molly Malone Cook), которая стала её спутницей на более чем сорок лет. (На фото слева вверху Мэри Оливер в 1964 году; фотограф Молли Кук).

М. Кук была литературным агентом Оливер. Они обосновались в Провинстауне (курортный городок с великолепными песчаными пляжами на мысе Кейп-Код в штате Массачусетс), где прожили до смерти Молли Кук в 2005 году.

Мэри Оливер вспоминала: «Я тоже влюбилась в этот городок, в это чудесное слияние воды и суши, в этот средиземноморский свет; в этих рыбаков, зарабатывающих на жизнь тяжким и опасным трудом на своих пугающе крошечных лодках; и конечно, в его жителей и приезжих, художников и писателей. [...] Молли и я решили остаться здесь».
Позже Мэри Оливер переехала во Флориду.

Чрезвычайно трепетно относясь к своему уединению и оберегая частную жизнь, Мэри Оливер редко дает интервью. Она предпочитает, чтобы её стихи говорили сами за себя. Издание New York Times назвало Мэри Оливер «без сомнения, самым издаваемым и популярным поэтом этой страны».
источник

***
Из сборника Лебедь: стихи в рифму и в прозе (Swan: Poems and Prose Poems, 2012)

Как я хожу в лес

Обычно я хожу в лес одна, без единого
друга, потому что они все насмешники и балагуры, а значит
не подходят.

Я не хочу, чтобы меня застали за беседой с дроздами
или старый дуб обнимающей. У меня своя манера
молиться, как, несомненно, у вас — своя.

Кроме того, когда одна, я могу стать невидимой. Могу сидеть
на вершине дюны так неподвижно как растущий сорняк,
покуда мимо не начнут беспечно бегать лисы. Я могу слышать почти
неслышные звуки пения роз.

Если когда-либо вы ходили в лес со мной, должно быть, вы мне нравились
очень.

***
Если внезапно и нежданно вы ощутите радость – не сомневайтесь. Отдайтесь ей. Множество жизней и целых городов разрушены или вот-вот погибнут. Мы не мудрые и добрыми бываем не так уж часто. И многого не искупить и не исправить. И всё-таки жизнь оставляет какой-то шанс. Возможно, её способ давать отпор — в том, чтобы порой случалось нечто, что оказывается лучше всех богатств и могущества в мире. Это может быть что угодно. Но скорее всего вы заметите это мгновенно, когда придет любовь. Как бы то ни было, зачастую в этом всё дело. В любом случае, чтó бы это ни было — не пугайтесь его изобилия. Радость не создана быть крупицей. (Не сомневайтесь).

***
Перси меня будит (четырнадцать)

Перси будит меня, а я не готова.
Он проспал всю ночь под одеялом.
А теперь он жаждет движения: прогулка, а потом завтрак.
Так что я поторапливаюсь. Он сидит на столешнице в кухне,
Где вообще-то его не должно быть.
Какой же ты славный, говорю я. Как умно: если я тебе
понадобилась —
разбудить меня.
Он думал, его отчитают, но сильней
начинают блестеть его глаза.
Он бросается на диван, ожидая еще похвал.
Извивается и визжит: он проделал что-то,
что ему было нужно
и теперь слышит, что сделал он хорошо.
Я почесываю ему уши. Переворачиваю
и глажу животик. Он почти
обезумел от хорошести происходящего. Затем мы гуляем, а после
он завтракает, и он счастлив.
Это стишок про Перси.
Это стишок о чем-то большем, чем Перси.
Подумай об этом.

***
Безмятежность собак (пятнадцать)

Что скажешь, Перси? Я подумываю
усесться на песок и наблюдать,
как восходит луна. Полнолунье сегодня.
И мы отправляемся

и луна восходит, такая прекрасная, что
меня бросает в дрожь, заставляет думать о
времени и пространстве, заставляет меня проводить
замеры себя: одна йота
размышляющая о небе. Так сидим мы,

я думаю, как благодарна я за лунную
безупречную красоту, а еще, о! Как бесценно
любить этот мир. Тем временем Перси
ко мне прислонившись неотрывно глядит
мне в лицо. Как будто я —
его прекрасная луна.

***
Когда

Когда всё кончено, — всё кончено, и не ведаем мы,
ни один из нас, что случится после.
Поэтому я стараюсь ничего не пропустить.
Мне кажется, за всю жизнь я ни разу не пропустила
полнолуния
или шарканья тапочек, шаги возвращения.
Или поцелуя.
Ну да, особенно поцелуя.

***
Поэт мечтает о горах

Иногда я изморена днями, со всеми их настроениями и начинаниями.
Мне хочется взобраться на старую серую гору, неспешно, посвящая
весь остаток жизни этому, часто отдыхая, засыпая
под соснами или даже над ними, или на голых камнях.
Хочу увидеть, сколько там на небе еще осталось звезд,
Из тех, что мы тушили на протяженье лет, по меньшей мере, столетие.
Я хочу оглянуться на всё, прощая всё это,
Тихо и спокойно, зная: последнее дело – это знать.
Вся эта срочность! Земля ведь совсем не об этом!
Как молчаливы деревья, их поэзия — только о себе, только быть собой.
Я хочу идти неспешно, и чтобы были соответствующие мысли.
Через десяток тысяч лет, возможно, горы осколок упадет.

***
В твоих руках

Собака, ослик, — конечно, им известно,
что они живые.
Кто возразит на это?

Но вот сейчас, чрез годы размышлений,
Я думаю о бóльшем.
А подсолнухи? А как насчет
тюльпанов или сосен?

Послушай, стоит лишь начать —
и не остановиться.
А горы? А вода,
что по камням скользит?

И говоря про камни, чтó с теми
крохами, которые в руках
ты держишь, их пульс
так потаён, так спрятан, — пройдут года,

пока их, наконец, услышишь?

***
Я волновалась

Я много волновалась. Вырастет ли сад; потекут ли реки
в направлении должном; будет ли Земля вращаться
как её учили; а если нет – то как я буду
это исправлять?

Была ли я права? Иль ошибалась? Простится ль мне?
Способна ли я на большее?

Смогу ли я когда-нибудь запеть? Даже воробьи
умеют это, а я, что ж,
безнадежна.

У меня садится зрение или мне это просто кажется?
Меня ждет ревматизм,
столбняк, слабоумие?

Наконец я поняла, что беспокойство ни к чему не приводит.
И я перестала. Взяла моё старое тело,
вышла утру навстречу,
и запела.
источник

Перевод с английского – Елена Кузьмина © http://elenakuzmina.blogspot.com/

Wednesday, September 02, 2015

Лето, которого никогда не было/ The Summer That Never Was - Tim Kreider

Автор: Тим Крейдер
29 августа 2015 года

Я никогда не ездил в Исландию. Допускаю, что мне следует сказать: я не поехал в Исландию этим летом — «никогда» звучит несколько мелодраматично, а может, бесповоротно. Не то, чтобы я умер, и всякая надежда когда-либо побывать в Исландии потеряна. Но по некоторым причинам эта упущенная возможность вызывает во мне более, чем обычное, почти отравляющее чувство сожаления. В моем распоряжении несколько лет имеется свободная квартира в Рейкьявике, и все-таки я никогда туда не добирался. Владелец квартиры присылает мне фотографии северного сияния, которые разбивают мне сердце.

Это лето должно было стать летом, когда я наконец туда поеду. Цены на авиабилеты были низкими. В мае я как раз закончил писать книгу, и впервые за три года ужасное обязательство Работать-над-книгой не отягощало мою душу. Это лето казалось таким же распахнутым настежь и мерцающим возможностями, как летние каникулы детства.

Но события сговорились против меня. Я не мог позволить себе улететь, покуда не прибыли некоторые ожидаемые мною чеки. И хотя все прочие транзакции в 21-м веке делаются при помощи электронных устройств и мгновенно, процесс выплат писателям, очевидно, до сих пор осуществляют писцы, нотариусы, счетные комиссии и маленькие мальчики, отправляемые по назначению с шиллингом в руке, — так что к тому времени, когда я получил деньги, лето моё кончилось.

Возникли другие неожиданные осложнения, по их обыкновению. Я намеревался этим летом вести менее уединенный образ жизни, чаще видеться со старыми друзьями, регулярно ездить в Балтимор и каждые выходные принимать в моей хижине постояльцев.
[У меня есть в Чесапикском заливе на участке в два акра полуразвалившаяся хижина, которой моя стратегия содержания и техобслуживания, основанная на невмешательстве, причиняет менее катастрофический ущерб. – см. эссе]
Но как раз перед Днем независимости моя приятельница и бывшая редактор чуть не отрезала себе палец на ноге, упав с лестницы у меня дома. Она слегла в постель и передвигалась на костылях следующие несколько недель. Она старалась быть как можно более самостоятельной, однако у женщины с двумя хирургическими скрепами в пальце возможности ограничены, так что моими обязанностями стало готовить ей чай, подавать ей вещи и время от времени переносить её с места на место, подобно телохранителю Алекса в «Заводном апельсине».

К концу июля моя подруга оправилась настолько, чтобы уехать к себе домой. Я предпринял неистовые попытки втиснуть всё праздношатание, которое я просачковал за лето, в эти последние несколько недель, однако валяние дурака — не из разряда вещей, которые можно «втискивать».

Иван Шишкин - Скамейка в парке (1872)

От каждого напоминания об упущенном удовольствии — пустой гамак, в котором я едва ли возлежал хотя бы раз, маленькая сахарная дыня, оказавшаяся испорченной еще до того, как я отрезал хоть один ломтик, — мне хотелось плакать. Эта меланхолия на исходе лета — распространенное переживание, почти клише. Отчасти, конечно, дело в моих (неизменных с детства) ужасе и ненависти по поводу периода под названием «снова в школу». Весь мир работы и производительности до сих пор представляется мне вопиющей потерей времени; единственная пора, имеющая в жизни значение — летняя, промежуточная, — праздное дуракаваляние.

Но есть здесь и кое-что еще. В моем горестном стенании по поводу Исландии я использую слово «никогда», потому что сюда примешивается ощущение опустошенности, словно после навечно упущенной возможности. Во всяком случае, для меня лично это не совсем «меланхолия», то есть кроткая, тихая, почти приятная эмоция, а, скорее, ужас. Это лишь поверхностная пульсация боли, идущей гораздо глубже; как несколько странно прохладных августовских дней — это лишь первое безобидное доказательство того, что вся планета неумолимо клонится в тень. Где-то очень глубоко внутри это переплетается с экзистенциальным страхом старения. Утекает время, календарь близится к концу, что-то остается несделанным.

Не думаю, что я перебираю здесь с метафорами; это именно такое чувство. Я не стар, но уже и не молод, и если вы, как и я, размазня, склонная откладывать всё «на потом», то можете далеко за средний возраст держаться за иллюзию в один прекрасный день выполнить всё то, что намеревались — снять кинофильм, жениться, пожить в Париже. Но в какой-то момент начинаешь подозревать, что, в конце концов, всего этого можно и не успеть, и приходится рассматривать вариант: та жизнь, которая у тебя сейчас, — вероятно, всё и есть.

Тем не менее, это также позволяет задуматься над твоей реальной, нынешней жизнью, вместо того, чтобы сравнивать её с воображаемой, выдуманной в 12-летнем возрасте или в прошлом мае. Тот весенний роман, который, как я надеялся, может вырасти в длительные отношения, увенчался, напротив, неловким ночным визитом. Зато потом я обнаружил, что связан с женщиной, которую трагедия делает оптимистичнее, которая обладает непривычной и чуждой мне способностью с благодарностью принимать счастливые моменты жизни, безо всяких задних мыслей о смерти, без цепляний и требований бóльшего. Она — врач, лечащая гипнозом, и я подумываю спросить её, возможно ли внушить подобные установки и мне.

Потому что, хоть я и не поехал этим летом в Исландию, я ухаживал за поранившейся подругой. Время, проведенное моей бывшей редакторшей и мной, в качестве инвалидки и её слуги, напоминало совместное путешествие по стране или отдых в летнем лагере. В итоге мы придумали сотни прозвищ и шуток, понятных только нам двоим. Теперь мы скорее не друзья, а брат и сестра, — в том смысле, что можем на короткие промежутки времени друг друга возненавидеть, но навечно обречены на взаимную любовь. После того, как ты носишь на руках кого-то, кто плачет и истекает кровью, ты уже не можешь быть к ней равнодушен.

Я не поехал в Исландию, но посмотрел фильм “Zapped!”, поел «Тако Белл» на больничной койке, поиграл в корнхол [Cornhole bag toss; участники игры пытаются попасть мешочком с сушёными бобами (горох или кукуруза) в отверстие на специальной доске] в увеселительном клубе (это не то, что вы подумали), провел ленивые деньки, попивая вино на заднем дворе в Балтиморе, а также открыл «гуманную мышеловку» — пойманная мышь прыгнула мне в лицо, когда моя подруга пыталась оставить голосовое сообщение «меня-нет-в-офисе»; оно было прервано тонкими женскими воплями и исступленными проклятьями. Я плавал нагишом в Чесапикском заливе, ежедневно в пять пополудни делал мартини, после наступления темноты смотрел на светлячков. Я видел метеор потока Персеиды, чиркнувший по ночному небу и исчезнувший так быстро, что невозможно сказать, был ли его яркий хвост в атмосфере, на моей сетчатке или только в моей памяти.

Подозреваю, что то, что я чувствую сейчас, в конце лета, — сродни тому, что я почувствую в конце жизни (при условии, что у меня будут время и здравомыслие, достаточные для размышлений): изумленный и растерянный тем, как неожиданно всё вышло; сожалеющий обо всем, чем я так и не удосужился заняться; ищущий опоры в горстке друзей и забавных историй, которые накопил; и удивляющийся, к чему всё это вело. И, скорее всего, я буду избегать той же истины, которой избегаю сейчас: что та жизнь, какую я в итоге получил, сколько бы я ни жаловался, была приблизительно той, какую я сам избрал. И моё недовольство ею — на самом деле недовольство собственным характером, со всеми моими сомнениями и робостью.

Через пару недель я снова буду учиться осени; я начну заколачивать досками свою душу, готовясь к очередной ненавистной зиме в Нью-Йорке. Но ненасытная жажда летних странствий всё еще терзает меня. Пару недель назад я ходил в Американский музей естественной истории с несколькими друзьями и их детьми. И когда я разглядывал прекрасные диорамы животных северной Америки, мне пришло в голову, что я бы ходил в этот музей смотреть на диорамы, даже если бы там не было животных. Это словно подглядывание за природой для жителей Нью-Йорка. Все эти реалистические виды ледников Аляски, Великих равнин, Йосемитского национального парка волнуют мою душу чем-то недостающим, что причиняет боль.

Господи, как бы я хотел однажды отправиться на Запад — ехать по какому-нибудь синему шоссе в Неваде или Юте, покуда вокруг меня не будет абсолютно ничего, потом остановить машину, может, прямо посреди дороги, выйти и просто стоять там, где в любом направлении я увижу горизонт, и дышать воздухом, и чувствовать солнце, и слушать молчание пустыни. Мне кажется, что если я смогу это сделать, — время на секунду застынет, и я узнáю, пусть только на одно мгновение, — что такое быть здесь.

источник

Перевод с английского – Елена Кузьмина © http://elenakuzmina.blogspot.com/

Monday, August 10, 2015

Смерть нашего клоуна/ Death of our clown - Tim Kreider

Робин Уильямс, как все великие комедианты, видел этот мир таким, какой он есть.

17 августа 2014 года

Автор: Тим Крейдер

После того, как я услышал о смерти Робина Уильямса, я еще раз посмотрел фильм Бобкэта Голдтвейта «Самый лучший папа в мире». Уильямс играет Лэнса Клэйтона, хорошего парня, напоминающего нам, насколько неадекватным может быть «хорошее». Клэйтон эгоистичен, лжив и слаб — это человек, который использует смерть своего подростка-сына для осуществления собственных несбыточных мечтаний; завоевывает свою ветреную как-бы-подружку, превосходит красавца-коллегу, напечатавшего юмористическую статью в Нью-Йоркере и вообще спасается от блеклой скуки среднего возраста.


Это рискованное и интересное исполнение. Сцена, в которой у Клэйтона случается подобие нервного срыва во время дьявольски сострадательного психологического теле-шоу, — он притворяется, будто пытается сдержать слезы, тогда как на самом деле едва удерживается от смеха, — эта сцена заставляет сначала отводить взгляд, а затем посмотреть еще раз.


В финале картины Уильямс обнажается — буквально, прямо на экране; его персонаж срывает с себя покровы в экстатическом смирении высказанной, наконец, правды. Эти сцены вызывают непрошеный резонанс в свете самоубийства актера — напоминая, что веселье и горе могут выглядеть пугающе похожими, а право быть честным зачастую означает лишение всего остального.

Я был потрясен, когда услышал, что Уильямс покончил с собой. Но не был шокирован, как был бы шокирован, услышав, что покончил с собой Билл Клинтон, или Мадонна, или Дональд Трамп — кто-либо из тех, кто пожирает популярность подобно личинкам, пожирающим гангрену. Банально утверждать, что комедианты – люди не счастливые: рассерженные, подавленные, выхваченные из исторически презираемых этнических и расовых групп, склонные к злоупотреблениям и излишествам.

Нет необходимости приводить здесь список веселых людей, преждевременно умерших от несчастного случая, суицида, передозировки или вождения в пьяном виде. Конечно, стереотипу грустного клоуна существует множество контрпримеров — счастливые, успешные комедианты, доживающие до глубокой старости (Дону Риклзу/ Don Rickles сейчас 88 лет, а он до сих пор хохмит на сцене, счастлив в браке, имеет внуков и, по общим отзывам, выдающаяся личность). Но депрессивный комедиант остается трюизмом, поскольку это, по крайней мере отчасти, правда. Даже среди актеров-трагиков статистика смертей скромнее.
Я сам когда-то был профессиональным весельчаком — хотя и не мирового класса весельчаком, как Уильямс. Ни одному специалисту по охране психического здоровья не доводилось диагностировать у меня клиническую депрессию, однако около 85 процентов времени я чувствовал себя несчастным. (Я уже больше не весельчак, но не переживайте — я всё еще несчастлив).

Тем не менее, для меня есть нечто безвкусное, неприятное и хвастливое в романтическом стереотипе, утверждающем, что творческие люди страдают сильнее, чем простые обыватели, что комедианты все как один Паяцы, возвышенно рыдающие в глубине души. Все доказательства этой корреляции скорее анекдотичны, чем эмпиричны. (Одно недавнее исследование обнаружило, что комедийные исполнители имеют множество общих личностных особенностей с психопатами, но при этом подчеркивало, что сами психопаты вовсе необязательно весельчаки и практически лишены чувства юмора). Возможно, комики заражены страхом не более чем библиотекари, агенты по торговле недвижимостью или сварщики. Возможно, они просто более склонны выставлять его напоказ.

А возможно, мы ставим причинную связь с ног на голову. Может, дело не в том, что весельчаки депрессивны, а в том, что только депрессивные люди могут быть по-настоящему смешными. Неправда, что только депрессивные вещи смешат, или что фраза «черная комедия» — непременно тавтология. Однако комедия, не менее чем трагедия, несет катарсис, очищение страданием, а катарсис требует от нас глубокого погружения в самые голые и кровавые факты нашего существования — то, что весельчак Элиот называл «рожденье, и совокупление, и смерть».
[Жизнь такова, если в трех словах:
Рожденье, и совокупленье, и смерть. - Суини-агонист]

Разумеется, есть масса примеров юмора легкого и безобидного, который возносится до аристократизма — просто это никогда не бывает по-настоящему смешно. По крайней мере, не смешно настолько, чтобы заставить вас хохотать до слез, умолять перестать, почувствовать себя беспечным, омытым и помолодевшим. Тонкий юмор — это не тот юмор, который может помочь. Легко говорить смешно о забавных и милых вещах; те, кто этим занимается, называются юмористами и являются ценными членами нашего общества, подобно карикатуристам в тематических парках и людям, которые делают фигурки зверюшек из воздушных шариков. Совсем другое дело — смешно говорить о самом серьезном, например, о рабстве, или о Второй мировой войне, или об онкологии. Тех, кто умеет это делать, мы называем иначе.

Так что, возможно, именно это «оказание помощи» и есть ключ к пониманию причин высокого коэффициента изнашивания среди комиков. Юмор — это противоядие (или, по меньшей мере, болеутоляющее) против недуга, которым страдаем мы все. Я бы назвал это состояние ясностью, прозрачностью, а не депрессией. Юмор и депрессия — два разных, но не взаимоисключающих, ответа на него. Знаю, нас просят считать депрессию заболеванием, а её жертв – ничем не отличающимися от людей, которые умирают от рака или диабета. Но поскольку это болезнь, симптомы которой принимают форму идей, подробно проанализировать патологию в масштабе картины мира представляется сложным.

Гарвардский психолог Дэниэл Гилберт (Daniel Gilbert) однажды мне сказал, что «существуют люди, которые не питают иллюзий; их называют клинически депрессивными». Депрессивные озарения совсем необязательно болезненны; просто они бесполезны. Депрессия использует ясность как орудие пытки; юмор использует её как трюк. Комедия говорит нам: «Но постойте — это еще не самое лучшее». Депрессия порицает этот мир и нас как ненавистных и омерзительных; смех — способ простить этот мир и нас самих за то, что мы такие.

Как-то раз разговоре о Робине Уильямсе кто-то заметил, что комики способны быть такими смешными потому, что они сами не видят ничего смешного. (Мой приятель, который когда-то писал сценарии для знаменитого комического мульт-сериала, рассказывал, что сценаристы комедий никогда не смеются над идеями друг друга, они лишь спокойно комментируют: «Да, вот это смешно»). Аналогией этому можно считать то, что репрезентативные художники должны уметь видеть мир в качестве плоских абстрактных форм, для убедительной передачи иллюзий формы и глубины. Возможно, чтобы рассмешить других, нужно иметь способность насквозь прозревать факты, в высшей степени несмешные. Может быть, поэтому многие комики относятся к своим зрителям с долей презрения.

Я думаю, самые грустные люди всегда изо всех сил стараются сделать других счастливыми,
потому что они знают, что такое чувствовать себя совершенно никчёмными,
и не хотят, чтобы так чувствовал себя кто-то еще.

«Самый лучший в мире папа» заявлен как «комедия», хотя это не тот фильм, который заставит вас в голос хохотать. Несколько сцен в картине откровенно абсурдны, но в целом она вызывает ощущение дьявольской неловкости. Картина высмеивает одну из наиболее священных американских иллюзий: импровизированные коммунальные храмы лжи, воздвигаемые в память любого, кто умер молодым. Персонаж Уильямса извлекает выгоду из случайной смерти своего отталкивающего сына-подростка (тот задохнулся во время мастурбации), подделывая проникновенную прощальную записку и дневник, которые вызывают среди школьников идолопоклонство, наподобие культа «Над пропастью во ржи».

В одном из эпизодов призрачная фигура погибшего подростка появляется как проекция собственного «я» каждого из его одноклассников — вызывающей готки, одинокой отличницы-зубрилки, спортсмена-гомика, — становясь для каждого идеализированным лучшим другом.


Теперь это выглядит как прообраз массовой реакции на смерть самого Уильямса, со всеми вымышленными или ошибочными сентиментальными воспоминаниями; предостерегающими газетными колонками о психических заболеваниях и злоупотреблениях алкоголем и наркотиками; и предприимчивыми эссе-рассуждениями о комедии и депрессии.

Определенные произведения искусства маркируют «комедиями» не потому, что это точное описание; но потому, что отнесение их к данной категории выполняет две важные и взаимосвязанные функции. Во-первых, это позволяет нам не принимать данное произведение искусства всерьез (именно поэтому комические произведения не номинируются на «Оскар» или Пулицеровскую премию). Во-вторых, освобождает данное произведение от стандартного запрета на высказывание чего-либо неприятно правдивого. «Самый лучший в мире папа» назван «комедией» не потому, что смешит вас или предлагает счастливый финал (хотя, верите или нет, это так), но потому, что эта история говорит нам вещи, неприемлемые вне рамок «да просто шутка», ограничивающих этот жанр. А именно: что некоторые трагедии и некоторые жизни проходят неискуплёнными; что всех нас втайне волнует и возрождает к жизни смерть кого-то, о ком мы можем претвориться, будто знали его, но до кого нам не было дела; что мы предпочитаем истине слезливую сентиментальную ложь и плохие стихи; и что почти каждый — не исключая, возможно, тебя, и почти наверняка включая меня, — набит дерьмом.

Единственный разумный ответ на всё вышеперечисленное, конечно же, смех. Потому что отсутствие Уильямса напоминает всем нам о невысказанном ответе на риторический вопрос: А что еще делать?

источник: Death of our clown

Перевод с английского – Елена Кузьмина © http://elenakuzmina.blogspot.com/

Friday, July 24, 2015

Бернард «Хэп» Клибан и «Клибанофилия»/ Bernard "Hap" Kliban (1935-1990)

Бернард «Хэп» Клибан (Bernard "Hap" Kliban) родился 1 января 1935 года в Норуолке, штат Коннектикут, США.

Рисованием увлекался с детства.
В подростковом возрасте шутил, что мечтает поступить в военно-воздушные силы – чтобы с воздуха обстреливать гражданское население. Шутка дает общее представление о своеобразном чувстве юмора, отличавшем впоследствии карикатуры и рисунки Хэпа.
Правда, медкомиссия присудила ему категорию 4-F: не годен к военной службе. Так что Хэпу пришлось обстреливать гражданское население при помощи его карикатур – остроумие и стиль давали ему такую возможность.

В 1950-е годы Клибан посещал институт Пратта в Нью-Йорке, но через два года обучение бросил.
В качестве художника-битника (beatnik, представитель так называемого «разбитого поколения» 1950-х – начала 1960-х годов; слово придумано писателем Джеком Керуаком) путешествовал по Европе. На несколько лет осел во Флоренции – рисовал, изучал искусство и европейский уклад жизни.

По возвращении в Штаты Клибан ненадолго остановился в родном Коннектикуте, а затем на мотоцикле пересек всю страну. Пути-дороги привели его в Сан-Франциско, где он в итоге и обосновался, вместе со своей первой женой Мэри Кэтлин (Mary Kathleen) и дочерью Кэлия (Kalia).

Решив, что он может делать что-нибудь поинтереснее, чем работать на почте, Клибан серьезно взялся за создание карикатур. Услышав, что появлились издания, заинтересованные в приобретении карикатур, он продал свои первые рисунки журналу Playboy. Очень скоро сотрудничество с этим журналом сделало Хэпа Клибана одним из самых популярных карикатуристов в Америке. Он печатался в изданиях New Yorker, National Lampoon, Esquire и Punch, но основным и постоянным его работодателем оставался журнал Playboy.

В середине 1970-х Клибан познакомился с художницей и дизайнером Джудит Камман (Judith Kamman). У творческой пары завязался роман, а позднее они поженились. Родилась дочь Сара.

В 1974 году Мишель Урри (Michelle Urry), редактор отдела карикатур в журнале Playboy, увидела в студии Клибана его рисунки, сделанные для собственного удовольствия, в промежутках между созданием карикатур. Увиденное её очень впечатлило, и Мишель помогла Хэпу опубликовать его собственную книгу, найдя издателя.

В 1975 году издательством Workman Publishing была выпущена книжка «Кот» (Cat), начальным тиражом в 15 тыс. Книга имела оглушительный успех – и не только среди любителей кошек. В рецензии New York Times назвал происходящее настоящей «Клибанофилией» (‘Klibanophilia’). Эта и последующие книги Клибана немедленно становились бестселлерами, выдержали множество переизданий; изображения кошек Клибана появлялись везде и на всем подряд. Издательский мир приветствовал появление нового юмористического жанра, а кроме того и новых методов подачи карикатур.

Повальное безумие заставляло поклонников даже красть книжки с полок магазинов. Вскоре производители плакатов, футболок, мягких игрушек, канцтоваров, простыней, полотенец, чашек, пижам, брелоков для ключей, поздравительных открыток, детской одежды, посуды, часов, бижутерии и прочего начали предоставлять права на использование изображения кошек Клибана. «Клибанофилия» не ограничилась Штатами: котов и кошек Хэпа печатали в Великобритании, а также в переводах – в Японии, Франции, Германии и Испании.

Хотя своим успехом Клибан обязан прежде всего своим рисованным кошкам, нельзя забывать о его популярности «не-кошачьего» карикатуриста и влиянии, оказанном на американский юмор в целом.
Последующие юмористические книжки Клибана, среди которых «Никогда не ешь ничего, крупнее твоей головы» (Never Eat Anything Bigger Than Your Head), «Крохотные отпечатки» (Tiny Footprints), «Двое парней, дурачившихся с Луной» (Two Guys Fooling Around with the Moon), стали первооткрывателями нового жанра юмора для взрослых, который продолжают разрабатывать многие современные карикатуристы.



Бернард Клибан умер 12 августа 1990 года в клинике Сан-Франциско (UCSF Medical Center) от эмболии сосудов легких, спустя две недели после того, как ему была сделана операция на сердце. Ему было 55 лет.

источники: 1, 2

Перевод с английского, подбор иллюстраций – Елена Кузьмина © http://elenakuzmina.blogspot.com/

Кот: изумительно милое животное, которое часто по ошибке принимают за мясной рулет.
- Б. Клибан -

Tuesday, June 23, 2015

Люди Нью-Йорка/ Humans of New York, part 2

У меня нет никаких грандиозных планов и мечтаний. Дома, в Хорватии, моя мать работала на хлебозаводе, а отец был безработным. Я начала работать в ресторанах, как только закончила школу. Не знаю... может, когда-нибудь я открою гостиницу у моря.

Я не очень хорошо умею утешить. Мне говорят: «Сегодня у меня ужасный день». А в ответ я: «О...»

— Я хочу стать космонавтом.
— А что самое трудное в работе космонавта?
— В нужное время нажимать на нужные кнопки.

Комментарий: В три секунды мальчик изложил краткое содержание фильма «Гравитация».

Я возвращаюсь на работу в офис, поэтому стараюсь идти как можно медленнее.

Я пытаюсь вернуться к работе после периода депрессии. Всю жизнь я периодически борюсь с ней, но два года назад колеса совсем сошли с рельсов. Я тогда обедала с друзьями в честь Дня благодарения, легла спать в хорошем настроении. А на следующее утро просто не могла заставить себя встать с постели. Четыре дня спустя я все еще лежала, когда начал звонить мой начальник. Следующие две недели длилась моя борьба. Я потеряла работу. Три раза меня забирали в больницу. Я заполнила гигантский скоросшиватель информацией о депрессии, о том, где искать программы и как апеллировать к страховой компании. Это было похоже на борьбу за жизнь. Я звонила в клинику, которая предлагала специализированную помощь, а там мне говорили, что они не принимают мою страховку. Я отвечала: «Пожалуйста, помогите мне. Я умираю».

Комментарий by Bruce Chanen: Ваши прямота и искренность – настоящий дар для всех, кто страдает в безмолвном отчаянии. Спасибо вам (и «Людям Нью-Йорка») за эту услугу. Депрессия – монстр, который убивает свою жертву изоляцией и одиночеством. Ваш рассказ – вдохновение (вы живы, вы здесь) и напоминание тысячам читателей, переживших подобное или знакомых с теми, кто пережил (а это большинство из нас) быть добрее и помнить, что есть люди, ведущие битву, о которой вы можете ничего не знать.

Когда я была в депрессии, у меня было чувство, словно я всё время продираюсь через грязь. Голова была забита мыслями: «Если бы мои друзья узнали, какова я на самом деле, они бы перестали любить меня». «Какое я имею право на существование?» И, наконец: «Какое право на существование имеет любой из нас?» Когда люди проявляли доброту ко мне, я не могла к ней пробиться. Во мне не возникало никаких ответных чувств. Если из коляски мне улыбался ребенок, это приподнимало мой дух на миллисекунду, но затем я снова проваливалась во тьму. До депрессии я так легко радовалась самым разным вещам. Я работала садовником, я выучивала птичьи голоса – так что по звуку могла определить их. Я любила показывать новые растения и насекомых детям и видеть их волнение. Я сделала для сестры открытку к её 50-летию и попросила незнакомых людей по всему миру написать «С днем рождения!» на их родном языке. Но в периоды депрессии подобные радости для меня недостижимы. Я старалась напомнить себе, что у других людей есть проблемы посерьезнее. Говорила себе: перестань быть слабой, встряхнись. Но ничего не помогало.

*
Комментарий к фото by Dale Woodruff: Наверное, «Люди Нью-Йорка» — единственное место на фейсбуке, где комментарии позитивны и оказывают поддержку. Люди, я люблю вас.

Мы расстались, когда она записалась в Корпус мира [Peace Corps; Агентство, созданное в 1961 по инициативе президента Дж. Ф. Кеннеди и с одобрения Конгресса США в рамках государственного департамента в целях формирования положительного имиджа США в развивающихся странах. В задачи агентства входило оказание помощи населению развивающихся стран в получении элементарных технических знаний и трудовых навыков. В 1981 превращено в независимое ведомство. Добровольцы Корпуса мира работают за символическую плату во многих странах планеты]. Условились, что пересмотрим наши отношения, когда она вернется из Мали. Но спустя несколько дней после её возвращения домой она упала с крыши семиэтажного здания и погибла. Она написала мне письмо из Мали, но оно так долго было в пути, что я получил его через несколько дней после её смерти. Она писала, что лекарство от малярии вызывали у нее яркие и отчетливые сны. В одном из сновидений она была заперта в падающем в шахту лифте. Она писала, что последнее, о чем она думала, прежде чем рухнуть на землю, был я.

Комментарий by Wesley Rowell: Прежде и помимо всего прочего, «Люди Нью-Йорка» дарят мне осознание того, что я понятия не имею, через что проходят, что переживают окружающие; и я не могу судить или сравнивать чью-либо внешнюю жизнь с тем, что творится внутри меня. А это ведет к эмпатии, сопереживанию – что, в свою очередь, лишь одно из названий любви.

Я люблю делать что-то руками. Так ты действительно чувствуешь, что выполняешь конкретную работу. И в конце дня ты можешь посмотреть на то, чего достиг сегодня. Через тридцать лет я могу пройтись по этой площади, зная, что это я мостил каждый из этих камней.

Я стараюсь усовершенствовать свои навыки. Слишком многое теряется на пути от моей головы к бумажному листу. Существует масса эмоций, очень близких друг другу. Я хочу научиться отражать разницу между «нервный» и «напряженный». «Печальный» и «подавленный». «Задумчивый» и «томящийся желанием».

Полгода назад я вышла на пенсию. Переехала с пяти акров в Техасе в маленькую квартирку в Гарлеме. И очень этому рада. Я могу делать, что хочу, весь день напролет. Этим утром я исследовала Швейный квартал [название района г. Нью-Йорка в центре Манхэттена]. Сейчас я собираюсь домой, есть курицу и болтать с соседкой. Вечером я, наверное, покурю травку.

Комментарий: Люди, которые делают то, что хотят, не причиняя боли или беспокойства окружающим – вот что нам нужно в этом мире.

Моя мать умерла, когда я был совсем маленьким. Отец умер, когда мне было восемь лет. Я не помню матери, а об отце помню только пару мелочей. Он всегда носил костюм-тройку. Он был флористом, и в нашем доме всегда были цветы. Все остальное я узнавал от знакомых отца. Они рассказали мне, что он любил бейсбол. Рассказали, что он любил яркие цвета. Но всё, что мне рассказывали об отце, было каким-то безликим, пресным и абстрактным. Поэтому я был вынужден восполнять пробелы собственным воображением. Однажды, когда я был уже в возрасте, двоюродный брат сказал мне: «Знаешь, ты совсем как Герман. Ты так же восприимчив и щепетилен, у тебя такое же чувство юмора. Отец гордился бы тобой». Это был самый лучший комплимент в моей жизни. Я был очень растроган и взволнован, потому что впервые в жизни чувствовал, что заслужил одобрение отца. И я осознал, что мне было необходимо его одобрение.

Сколько себя помню, я всегда был застенчив. В первом классе, когда остальные дети на переменке играли в мяч, я в одиночестве играл в песке. Мне не было грустно, я был ребенком. Наверное, играть в песке было хорошим развлечением. Ну, ладно, скорее всего, мне было грустно. Грустно всё время. Так рождаются «ботаны». Ты тратишь время на изучение всякой всячины в одиночестве, а остальные тем временем общаются.

Возможно, меня бы больше любили и уважали, если бы умел вести беседу. Люди всегда реагируют, откликаются, когда говоришь складно и уверенно. Тебя слушают, улыбаются, смеются сказанному тобой. Легко понять, что ты им нравишься. Из-за моей застенчивости я постоянно нервничаю и боюсь не понравиться людям. Боюсь, что они сочтут меня глупым, потому что выглядит так, будто мне нечего сказать. Особенно трудно в больших компаниях, потому что тогда я расслабляюсь, просто сижу и слушаю, чтó говорят остальные. А в итоге понимаю, что не участвовал в разговоре – и чувствую себя еще более обособленным и одиноким.

Комментарий by Kyle Thømpsøn: Я был таким же. А потом вдруг кое-что о себе понял: я всё время слушал, думал обо всем на свете, поэтому когда ко мне обращались с вопросом о чем-нибудь, у меня был готов обдуманный и взвешенный ответ. Я стал гораздо более уверенным в общении с тех пор, как понял, что слушать и говорить тогда, когда тебе есть, чтó сказать – гораздо лучше, чем открывать рот только затем, чтобы из него неслась всякая чушь.

Для большинства людей мысль, что женщина не хочет иметь детей, непостижима. Я постоянно слышу от окружающих, что у меня есть еще время передумать.

Комментарии: Kathleen Morley: Я работаю в доме престарелых, и остальные медсестры постоянно мне говорят: «если у тебя не будет детей, кто позаботится о тебе на старости лет?». Говоря это, они находятся среди десятков стариков, у которых есть дети... и которые их никогда не навещают. Обычно я отвечаю: «Гм, вы и позаботитесь».

Erin Pellecchia: То же самое, постоянно. Приятель-гей сказал мне, что я передумаю, когда встречу подходящего человека. На это я ему ответила, что это все равно, что сказать: ты станешь натуралом, когда встретишь подходящую девушку. Какого черта.

Мы с мамой лежали в её спальне и смотрели телевизор. Она попросила меня пойти выключить свет в гостиной. А я этого не сделала, потому что ленивая. Тогда мама встала сама, но зацепилась за коробку из FreshDirect [доставка товаров на дом] и сломала руку. Она так и не вышла из больницы. Спустя несколько недель мама умерла от рака.

Комментарии: Чувство вины, наверное, самое худшее чувство на свете.

- Милая, твоя мама умерла от рака не потому, что она сломала руку. Не вини себя. Даже если бы ты встала и выключила свет, это не изменило бы случившегося с ней... Твоя мама ни за что не хотела бы, чтобы ты жила, думая, что это твоя вина. Чти память своей мамы, живя так, как она для тебя мечтала – счастливо.

Я всегда считала себя слишком умной, чтобы подсесть на наркотики. И я действительно умна: я пою, пишу стихи. Я могла бы так много сделать. И каждый день я плáчу. Потому что я слишком умна, чтобы всё это происходило со мной.
Моя главная цель – стать совершенно нормальной. Я хочу каждое утро просыпаться в постели, принимать душ, выпивать чашку кофе, есть завтрак и читать газету.

Комментарий: А многие из нас принимают такую «нормальность» как данность...

Моя жена гораздо выше меня, в интеллектуальном смысле. На нашей свадьбе она даже просила одну из своих подруг прочесть отрывок из «Одиссеи». Я предпочитаю комиксы. Думаю, поначалу это её пугало. Мне никогда не хотелось читать те же книги, которые читала она. У меня не слишком грамотная речь – она всегда исправляла меня, когда я использовал двойные отрицания. Но, думаю, со временем она оценила то, что я умен в чем-то другом. Например, я лучше «считываю» людей. Так что теперь жена предается интеллектуальным занятиям без меня. С утра я готовлю завтрак, а она идет в кафе и пишет примечания к Джойсу. Серьезно. Она каждое утро это делает.

Я далеко не лучший в общении. Очень часто я расстраиваюсь из-за того, что я только что сказал.

Комментарий: Это одно из самых четких описаний социальной тревоги из всех, что мне приходилось встречать.

Я медсестра в неврологии, работаю с пациентами с повреждениями мозга, или со страдающими волчанкой, или болезнью Паркинсона. Многие больные, с которыми мне приходится сталкиваться, оказались на самом дне жизни, поэтому они бывают злыми и жестокими. Очень трудно целыми днями поглощать эту негативную энергию и не тащить её домой. Я всегда стараюсь перенестись на место этих пациентов, чтобы сопереживать, проникаться их чувствами. Но в конце каждого рабочего дня надо не забыть вернуться на моё место.

На самом деле, я гораздо лучше, чем в данный момент.

источник

*
У каждого человека есть хотя бы один секрет, способный разбить сердце. Если бы мы всегда помнили об этом, думаю, в этом мире было бы больше сострадания и терпимости.
Фрэнк Уоррен (Frank Warren) – проект Post Secret

Перевод с английского – Елена Кузьмина © http://elenakuzmina.blogspot.com/

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...