Thursday, June 14, 2018

Хосе Мухика: Я верю, что жизнь – прекрасное приключение / A conversation with President José Mujica (2014)

Август 2014 года

Издание The Economist подготовило интервью с президентом Уругвая Хосе Мухика (José Mujica). Мы встретились с ним в его доме на ферме, расположенной недалеко от Монтевидео.

The Economist: Начался последний период вашего пятилетнего президентского срока. Как вы считаете, что было достигнуто за эти пять лет? Что из намеченного не удалось сделать? Каков отчёт об активах и пассивах?

Хосе Мухика: Отчет об активах-пассивах – это для биржевых маклеров. Мы, те, кто занимается политикой, боремся. Потому что если начнешь задумываться о балансе, свихнешься. Мы всегда мечтаем сделать намного больше, чем в наших силах. А если не пытаться, если заглядывать далеко вперед – то в краткосрочной перспективе сделаешь очень мало. Я хочу сказать, что в современной экономике и обществе основная проблема – рост за счет дистрибуции. Попытаться избежать чрезмерной концентрации, которая парализует развитие. И противоположного – пытаться распространять товары в большом объеме и быстро, что тормозит перспективы роста вследствие сокращения инвестиций. Ни у одного общества нет исчерпывающего рецепта. Найти срединный путь между этими двумя крайностями очень трудно, мы едва ли приблизились к нему. Мы значительно снизили уровень бедности и увеличили число рабочих мест. Оглядываясь на сделанное, я очень счастлив. Но если я смотрю на текущее положение дел в моем обществе, я не могу быть счастливым, необходимо еще многое сделать.

Нам нужно сделать акцент на дистрибуции, но мы не можем инвестировать еще больше средств в общественные блага, например, значительно улучшить школьное обучение. Это требует денег. Ранее учителям платили очень мало. Теперь мы платим им больше, но все еще недостаточно, поэтому в профессии остаются только по-настоящему преданные люди. Мы упускаем неохотно работающих учителей и тех, кто ищет иных путей заработка.

Мы терпим неудачу и в том, что победить нищету статистически – не то же самое, что победить её ментально. Это изменения в культуре. А культурные изменения сложнее материальных; они требуют времени. Я верю, что мы стоим на многообещающем пути. Но окончательных целей мы пока не достигли. Нам следует продолжать политику значительных вкладов, крупных инвестиций – и навсегда избавиться от синдрома «собаки на сене», очень губительного для стран Латинской Америки.

The Economist: Алан Гарсия [Alan García, президент Перу в 2006-2011 гг.] произнес эту же фразу касательно Перу. И подвергся активной критике со стороны «левых».

Хосе Мухика: Да, нужно понимать, что в рамках колониальной и полуколониальной истории Латинской Америки (а также Африки) — ущерб, причиненный зарубежными инвестициями, стал причиной возникновения колоссального предубеждения. Потому что это была, по сути, схема получения быстрых денег для отправки на родину; и мало кого заботило состояние [нашего местного] общества. Западные представители делали здесь то, чего никогда не стали бы делать в своих родных странах. На основании этого возникло клише, сформировавшее предубеждение о том, что всё, приходящее снаружи – зло, что нас попросту грабят. Я думаю, мы должны стать выше этого. Не всё, пришедшее [из-за границы] прекрасно, надо знать, как и что выбирать. Это уже не проблема зарубежных инвесторов, а наша проблема и наша ответственность. И тут мы наделали немало ошибок, но я уверен, что одновременно мы и многому научились. Нужно оценивать каждый случай по заслугам и извлеченной пользе. Очевидно, что есть вещи, которые – из-за технологий, из-за требуемого капитала, из-за состояния рынка – мы не могли бы развить самостоятельно. И в таких случаях нам следует просить поддержки международных инвесторов.

[…] Нам необходимо вырваться из замкнутого круга. Специалисты в области образования говорят нам о сложившемся положении вещей, и нам следует принимать это во внимание. Но в то же время следует обращать внимание на то, что говорит нам народ. Например, профессионально-техническое образование. Многие ребята, когда начинаешь рассказывать им о египетских фараонах и прочем – тут же начинают скучать. Они просят дать им умения и навыки, необходимые для того, чтобы быстро заработать на жизнь. Если люди (речь идет о самых нуждающихся слоях) не видят пользы образования в сравнительно краткосрочной перспективе – у них не хватает терпения. Они смотрят на [материальное] изобилие современного общества, видят витрины магазинов – и им невтерпёж. Именно поэтому они часто совершают глупые поступки.

Нам следует изменить шаблон. Мы пытались, но не преуспели, потому что в Уругвае бытует уверенность: образование должно быть глобальной, интегрированной системой, управляемой сверху. А я считаю, что подобная система не вписывается в современный мир. Возможно, нужна не единственная система образования, а разные – поскольку мы живем в мире, требующем специализации и разнообразия.

The Economist: Вы хотите сказать, что следует дать отдельным школам бóльшую автономию?

Президент Мухика: Да. Больше автономии, инициативы и свободы.

The Economist: Мы уже 25 лет проводим кампанию за легализацию наркотиков, так что вполне согласны с вашим намерением легализовать марихуану. Для вас это вопрос безопасности или индивидуальной свободы? Или то и другое? Вы считаете, закон будет выполняться?

Президент Мухика: Послушайте, начиналось всё это с вопроса безопасности. Мы потратили много лет и средств на борьбу с наркоторговлей. Бывали большие победы, однако в целом объем торговли наркотиками продолжает расти. Иными словами, наши методы десятилетиями не приносили результатов. Здравый смысл подсказывает: если хочешь перемен, нельзя продолжать действовать по старинке, надо пробовать новые методы. Мы пришли к выводу, что зависимость от наркотиков следует лечить как болезнь, действовать не только полицейскими методами. Болезнь не излечишь в условиях нелегальности. В Уругвае может быть около 150 тысяч людей, время от времени использующих наркотики, но все они скрыты, мы заставляем их быть нелегалами. Когда мы можем начинать их лечение – уже слишком поздно, это, как правило, точка невозврата. К тому же, эти люди идут на преступления, чтобы достать деньги. Во всех отношениях это потери для общества.

Мы предлагаем маркетинговую логику: если нельзя победить наркоторговцев посредством запретов и наказаний, мы попытаемся отобрать у них рынок, перекрыв возможность ведения бизнеса. Но мы не пытаемся подпитывать зависимость. Не говорим, что выращивать марихуану – хорошо, что это менее вредно, чем сигареты и прочее. Нет-нет, я считаю, что любая зависимость – это зло… Вопрос в том, чтобы ограничить [потребителей] в дозах, а затем заставить их признать проблему зависимости – и лечить.

The Economist: Как вы относитесь к общественному мнению, противоречащему вашим убеждениям? [Общественное мнение не поддерживает легализацию марихуаны]

Президент Мухика: В подобных вопросах действуют двойственные критерии. Политики склонны подчиняться мнению большинства, поскольку это наиболее выгодно с точки зрения электората. Но когда человек уверен в своем пути, следует иногда принимать новаторские решения, иметь политическую смелость действовать при поддержке меньшинства, со всеми вытекающими последствиями. Я не говорю, что следует с общественным мнением бороться – но нельзя и рабски покоряться ему.
Потому что иначе не будет прогресса в обществе. Все передовые идеи зарождаются среди меньшинства. Такова человеческая природа. Конечно, здесь не следует злоупотреблять – ведь нельзя жить внутри фантазии. Человечеству присущ полезный консерватизм – невозможно жить, постоянно рискуя, постоянно меняясь, потому что это истощает общество. Но невозможно и 100% поддерживать всё, чем жили ваши деды, ничего не меняя. Вот этих двух крайностей, я считаю, следует избегать.

The Economist: Какие уроки вы извлекли из вашего партизанского прошлого, а также из долгих тяжелых лет в заключении**?

[**В 1960-70-е Мухика воевал в партизанском отряде леваков «Тупамарос», вдохновленном идеями кубинской революции. Был шесть раз ранен; 14 лет провел в тюрьме. Бóльшую часть срока просидел в суровых условиях камеры-одиночки. Освобожден в 1985 году, когда в Уругвае снова была восстановлена демократия. - см. статью]

Президент Мухика: Пожалуй, самый важный урок в том, что нельзя сравнивать один [исторический] период с другим. Мир, в котором мы живем сейчас, сильно отличается от мира, в котором мы жили в 1960-е. Произошли громадные изменения, как в лучшую, так и в худшую сторону. Сейчас период колоссальной неуверенности... Мир был упорядочен в годы «холодной войны», по сравнению с тем, что мы имеем сейчас... Стоит взглянуть хотя бы на ситуацию на Ближнем Востоке – уже голова крýгом.
В этом смысле, фантастическую помощь прогрессу человечества оказали технологии: они преобразовали все формы войны в катастрофу для слабейшего.
Я переосмыслил всё это. На протяжении всей истории человек был воинственным животным, ужасающе хищным. Я не верю поэтическим идеям экологов о том, что древние люди якобы не наносили вреда природе. Люди были варварами; вырубили все деревья на территории Европы, едва не превратив её в пустыню. Они превратили в пустыню Испанию. Иногда, чтобы убить животное, они сжигали целый лес. Антропологи говорят, что за 35 тысяч лет, которые потребовались людям на то, чтобы добраться от Аляски до Огненной Земли [архипелаг к югу от Магелланова пролива; принадлежит Чили и Аргентине], они истребили 30 отрядов крупных животных.

Помимо этого, неизменна тенденция верить во что-либо — в религию, в нечто магическое — и поэтому я считаю людей утопистами, фантастическими утопистами, которым необходимо верить во что-либо. В таком случае мы еще не вышли из доисторического развития. Только культура и цивилизованность могут создать иное человечество. Сегодня мы не можем предложить в качестве решения войну; любой договорной мир, каким бы непрочным он ни был, любое, самое хрупкое согласие на краю пропасти — гораздо лучше войны.

The Economist: Сегодня вы защищаете то, что ранее отвергали как «буржуазную демократию».

Президент Мухика: Конечно, защищаю. Защищаю и критикую. Что именно я критикую? То, что она обещает степень равенства, которого не достигает на практике. Именно поэтому вы сейчас находитесь в очень простом доме президента Уругвая, который своим орудием и руководством избрал умеренность и республиканство. Потому что большинство моего народа живет так. И если демократия должна представлять собой большинство – значит, в моем понимании, те, кто облечен наивысшей ответственностью, обязаны жить так, как живет большинство людей, а не меньшинство.

Мы стали феодалами, и, приняв разные формы, возвратилась монархия. Президенты – это сразу красный ковер, трубачи дуют в трубы, вассалы на мосту, и все прочие атрибуты – которые не относятся к республике, потому что республики появились для утверждения противоположного – равенства людей.

The Economist: В последние пять лет уругвайское общество стало менее склонным к материализму. Вы думаете, этому способствовал ваш пример?

Президент Мухика: Общество погрязло в культуре потребительства, мы все погрязли – поэтому людям сложно это заметить. Но наступит время, когда люди пресытятся. Когда у людей много всего, им обычно не хватает времени на то, чтобы быть счастливыми. И тогда они начинают заново открывать и ценить простые вещи, мелочи жизни. У свободы есть две плоскости: одна из них – индивидуальная свобода; чтобы быть свободным – мне нужно иметь свободное время. А если я всё время работаю, чтобы произвести вещи, которые необходимы мне, чтобы потреблять – будет сложно чувствовать себя свободным человеком.

[Материальный прогресс] необходим – но он гораздо медленнее и сложнее, из-за количества вещей, на которые наше общество потребления заставляет нас безрассудно растрачивать энергию и силы. Трудная задача стоит перед миром. Я не верю в экологический кризис; я верю в то, что сейчас – кризис правления. Есть проблемы мирового масштаба, которые ни одна страна не может решить в одиночку. Например, человек разрушает климат, но тот же человек обладает разумом и потенциалом для решения этой проблемы.

Я верю, что самые богатые должны платить ради сокращения бедности; вовлекать бедные страны в потребительский процесс – но в потребление полезных, необходимых вещей. Ведь это абсурд – мы так много выбрасываем, мы производим ненужное, чтобы потом выбросить – а где-то женщины должны пройти пять километров, чтобы набрать пару кувшинов воды. Но обсуждать и решать такие проблемы негде.

Когда я сидел в тюрьме, я читал «Сайнтифик Американ» (Scientific American, научный журнал). Помню, люди обсуждали возможность использования таяния на Аляске для создания реки между Скалистыми горами [на западе Канады и США], чтобы пресная вода поступала в Калифорнию и мексиканские пустыни. Знаете, сколько это стоит? Эквивалент военного бюджета США. Помню также, говорилось о создании моря в Сибири, в сталинские времена мечтали о подобном абсурде, тогда это было невозможно. Сейчас это возможно. Но необходимы всемирные соглашения. В Тихом океане формируется целый континент из пластикового мусора. Как мы собираемся сражаться с этим варварством?

The Economist: Кем вы считаете себя, в политическом смысле – социалист, утопист, реформатор, социал-демократ, левак?

Президент Мухика: В моём сердце – философия либертарианца [сторонник свободы мысли и деятельности; борец за свободу]. Мне не нравится идея эксплуатации человека человеком. Я верю, что однажды человеческая цивилизация каким-то образом это изживет. Я не говорю, что мне нравится государство как хозяин всего, нет-нет-нет. Я даю волю самоуправлению, со всеми вытекающими для любого важного ведомства рисками. Не государство должно руководить процессами – должны управлять люди.

[…] Громадное преимущество демократии в том, что она не считает себя окончательной и идеальной. И второе колоссальное её преимущество касается возможности мирного сосуществования, даже когда люди не согласны; это означает уважение к тем, кто думает иначе. И это делает общества жизнеспособными. На мой взгляд, это незыблемые ценности.

[…] Есть мусульманский мир, с иными кодами. Могу заверить вас, что не имею ничего общего с этими толстыми ребятами, увешивающими себя драгоценностями. Но я четко знаю – у них своя культура, и я обязан её уважать, хотя это не означает, что я с ней согласен.

[…] Венесуэла страдает от последствий чрезмерной поляризации и склонности мыслить понятиями «черное или белое»: ты или со мной, или против меня. Это результат ненависти, спровоцированной поляризацией. Мне это не нравится, это дурно и разрушительно.

The Economist: Что вы намерены делать после завершения вашего президентского срока в марте следующего [2015] года?

Президент Мухика: Я собираюсь основать школу сельскохозяйственной торговли, вон в том сарае, который мне сдадут в аренду. Потому что я люблю эту землю и попробую привить это призвание детям... Буду бывать в сенате время от времени, если меня выберут – просто чтобы дать совет, как делают все старики, даже если их никто не слушает. Годы спустя скажут: «Он был прав».

The Economist: В тюрьме, думаю, вас посещали мысли о том, что вы, возможно, никогда не выберетесь на волю.

Президент Мухика: Нет. Я всегда знал, что рано или поздно выберусь. Вы же видите, я довольно упрямый человек. Я думал, что выйду на волю и продолжу путь политического активиста. Я именно так и сделал, уже через пару часов после освобождения из тюрьмы – и занимаюсь этимм с тех пор.

The Economist: Было трудно восстановиться после тюремных лет и испытаний?

Президент Мухика: Есть такое правило – наиболее преданных борцов подкашивает менее всего. В них есть резервы, энергия сопротивления.
Но я вам вот что скажу. Я провел семь лет, за которые мне ни раз не дали почитать книгу. Я тогда не знал этого, – но многое из того, что пришло позднее, оказалось плодом моих долгих размышлений и переосмыслений. Странно: кажется, что человек подчас больше учится в периоды страданий, а не в хорошие времена. Я бы не стал тем, кто я есть сегодня, не развился бы как политик, – если бы не прошел через все те тяжелые годы. По этой причине я не устаю повторять молодым: побежденный – это тот, кто перестал бороться. Всегда стóит начать заново – в любых жизненных ситуациях, не только в политике. Я верю, что жизнь – прекрасное приключение. И что оно того стóит – хоть двадцать раз начать всё с начала.

Если бы не было тех мрачных, ужасных лет... [пауза] Но они мне многое дали. Например, во мне нет ненависти. Знаете ли вы, что это за роскошь – никого не ненавидеть?

The Economist: Вы ведь всегда были атеистом, верно?
Президент Мухика: Нет, в детстве я был служкой [помощник священника]. Я принадлежу к христианскому миру и испытываю политический восторг перед католической церковью, как институтом. Почему политический восторг? Потому что, наряду с языком, католическая традиция – это то, что есть у нас, латиноамериканцев, общего. Я понимаю, мы живем во времена, когда имидж католической церкви не так хорош, но здесь у нас – очень католический континент.

Источник: A conversation with President José Mujica (2014);
с небольшими сокращениями

* * *
Хосе «Пепе» Мухика (род. в 1935 году, президент Уругвая с 2010 по 2015 гг), цитаты:

Я бережлив и умерен, но не беден. Скромен, с легким чемоданом. Мне нужно мало, только необходимое, я не привязан к материальным вещам. Почему? Потому что тогда у меня больше времени, чтобы заниматься тем, что мне нравится. Быть свободным – значит иметь время, чтобы жить. Умеренная жизнь – это философия, я вовсе не беден.
Дело в том, что моя жизнь никак не изменилась из-за того, что я стал президентом. Я зарабатываю больше, чем мне нужно, даже если для других это кажется недостаточным.

• Не могу сказать, нравится мне эта планета или нет. Просто приходится с ней мириться.

• Галстук – это никчемный лоскут, сдавливающий шею. Я – враг потребительства. По вине нашего гипер-потребительства мы забываем основополагающие вещи, растрачиваем нашу человеческую энергию на несерьезное, имеющее мало общего с человеческим счастьем.

• Быть собой и не пытаться навязать свои критерии остальным людям. Я не жду, что другие люди будут жить так, как я. Я хочу уважать свободу других, но я также защищаю мою свободу. А этому сопутствует смелость высказывать то, чтó думаешь – даже если другие иногда не разделяют твоих взглядов.

• Аборты существовали издавна. Браки гомосексуалов — и того раньше. Был Юлий Цезарь, был Александр Македонский. Говорить, что это современно – я вас прошу, да это появилось задолго до нас с вами. Это объективная реальность. Не легализовать это означало бы причинять людям ненужные страдания.

[о помпезности президентского офиса]: Вам нужен дворец, красный ковер, толпа за спиной, повторяющая «Да, господин, будет сделано». По-моему, всё это просто ужасно.

• Как только политики начинают карабкаться вверх по карьерной лестнице, они вдруг делаются королями. Не знаю, как именно это работает, но твердо знаю: республики появились в этом мире для того, чтобы люди были равными.

• Есть люди, которые любят деньги и идут в политику. Если любишь деньги — иди в коммерцию, в промышленность, занимайся, чем хочешь — это не грех. А политика существует для служения людям.

Президент – это должностное лицо высокого уровня, которого избирают для выполнения обязанностей. Это не король, не божество. Это не всезнающий колдун-целитель в племени. Это гражданский служащий. Я считаю, что идеальный образ жизни – жить так, как большинство людей в обществе, которому мы пытаемся служить и интересы которого представляем.

• Этому миру всегда будет нужна революция. Это не означает стрельбу и насилие. Революция происходит тогда, когда вы меняете свой способ мышления. Конфуцианство и христианство были революционными явлениями.

Перевод с английского, подбор фотографий – Елена Кузьмина © http://elenakuzmina.blogspot.com/

Monday, September 11, 2017

Приверженцы тишины /The Quiet Ones – Tim Kreider

Тим Крейдер, ноябрь 2012

С тех пор, как я перестал бывать в дешевых барах Балтимора, единственное место, где я продолжаю регулярно оказываться во враждебных столкновениях с моими ближними – это «тихий вагон» скоростного поезда «Амтрак» (Amtrak’s Quiet Car).


«Тихий вагон», если кто не знает, в поездах «Амтрак» обычно расположен сразу за вагоном бизнес-класса. Здесь запрещено громко разговаривать — любые беседы следует вести шепотом. Мобильные телефоны отключены; музыка и кинофильмы – только в наушниках. Об этом сообщают небольшие таблички, свисающие с потолка в проходе вагона, в сопровождении изображения пальца, приложенного к губам. Обычно проводник делает объявление, объясняя правила поведения. Тем не менее я часто вижу людей, не знающих правил «Тихого вагона» — они достают свои мобильные телефоны, дабы возобновить бесконечный разговор, только чтобы получить вежливый, но суровый выговор от пассажира по соседству.

Не так давно парочка, сидевшая рядом со мной по другую сторону прохода в «Тихом вагоне», всю дорогу от Нью-Йорка до Бостона разговаривала, даже после того, как два человека просили их перестать. После каждого замечания они ненадолго понижали голоса, но, словно в школьной столовой после того, как староста криком потребует тишины, громкость снова неумолимо увеличивалась. Болтовня была негромкой, но беспрестанной, а на фоне общей тишины сумасводящей словно капающий кран в три часа ночи. Всю дорогу до Бостона я раздумывал, беспокоит ли это меня настолько, чтобы я мог сделать им замечание. Когда мы приближались к месту назначения, мужчина профессорского вида, который дважды обращался к болтунам, встал, прошел назад и встал над ними. Он оказался весьма высоким. Он сказал им, что они были крайне невнимательны к другим людям, и что из-за них ему гораздо труднее сосредоточиться на работе, которой он занят в дороге.

«Сэр, — ответила девушка, — я уверена, что мы больше никому не мешаем».
«Нет, — сказал я, — это очень раздражает».
«Да», — подтвердила сидевшая позади них женщина.

«Видите, — спокойно сказал профессорского вида пассажир, — так всегда и бывает. Я единственный делаю вам замечания. Но на самом деле здесь полный вагон таких же как я людей, которым вы мешаете».

В интервью 2006 года Дэвид Фостер Уоллес (американский писатель, David Foster Wallace) отметил: «примечательно то, что мы больше не желаем, чтобы было тихо».

В магазинах и ресторанах звучит вездесущая фоновая («меблировочная») музыка или спутниковое радио; в барах обычно расположено от одного до семнадцати телевизоров, по которым орут канал Fox и футбольные трансляции; реклама и 30-секундные циклы новостей играют на экранах в такси, лифтах и туалетах. Даже некоторые библиотеки, чьи профессиональные зашикиватели (shushers) некогда фигурировали в мультфильмах и комедийных сериалах, теперь оборудованы музыкальным фоном и специальными отдельными зонами, предназначенными для «тихого обучения», чем ранее и были библиотеки.

Люди тоже стали громогласнее. Они обстоятельно и в деталях жалуются на свои разводы или желчные пузыри, сидя в метре от вас в ресторанах. Внушающий ужас типаж из поезда Amtrak – пассажирка, которая принимается трещать по мобильному в тот самый момент, когда садится, и не вешает трубку, покуда не доберется до своей остановки, будучи не в силах вынести даже одного нерассредоточенного мгновения наедине с самой собой. Люди упражняются в читке рэп стишков в автобусе или метро, отрывисто выкрикивая вирши под свои iPod’ы так, словно они одни у себя в дУше. Уважение общего публичного пространства становится столь же причудливо устаревшим, как обычай приподнимать шляпу, приветствуя даму – нынче, когда концепция мест общего пользования вымерла почти так же, как шляпы и дамы.

В своем недавнем трактате по данному вопросу (название, к сожалению, непечатно) философ Аарон Джеймс [Aaron James; профессор философии в Гарварде; речь о его книге Assholes: A Theory] постулирует, что люди с подобным типом личности настолько сильно бесят, — даже когда причиняемые ими неудобства незначительны, — потому что они отказываются признать нравственную реальность тех, кто их окружает. (Тезис Джеймса о том, что эта забывчивость коррелирует с ощущением своего особого права подтверждается моим наблюдением: толпа в поезде Аmtrak, где стоимость проезда на уровне авиакомпаний действует как фактический классовый барьер, — в целом громче и невнимательнее к окружающим, чем воображаемая чернь в автобусе). Это патология, выглядящая всё более общепринятой, — как я подозреваю, отчасти потому, что люди сейчас проводят так много времени в солипсистском* раю интернета, вынося с собой в реальный мир его иллюзию невидимого (и безмолвного) всеведения.
[*Солипсизм — разновидность идеализма, утверждающая, что несомненной реальностью является только мыслящий субъект, а все др. индивиды и предметы существуют лишь в его сознании].

Те из нас, кто презирает эту тенденцию, лишены голоса или принадлежности к какой-либо стороне, не говоря уже о чем-то наподобие лобби. Существуют группы по борьбе с шумовым загрязнением (anti-noise-pollution), но они могут сражаться лишь в ограниченных перепалках по поводу местных неудобств; война проиграна. Невозможно быть услышанным, когда твоя позиция тиха, — теперь, когда все публичные дебаты превратились в крикливые состязания. Быть приверженцем тишины в нашем обществе — такое же донкихотство и нелепость, как являться защитником красоты, или человеческой жизни, или любого другого не подлежащего монетизации товара.

И поэтому громкость постепенно увеличилась, идиотический шум вторгался в одно место за другим — общественный транспорт, приёмные и залы ожидания, театры, музеи, библиотека, — покуда этот последний бастион вежливости и спокойствия, Тихий вагон, не сделался полем битвы, где мы, молчаливые, прижатые к стенке, наконец, удерживаем нашу территорию. Тихий вагон — это Фермопилы [горный проход в Греции], это Масада [древняя крепость у юго-западного побережья Мёртвого моря, в Израиле], это Форт Макгенри [The Fort McHenry] тишины — вот почему его завсегдатаи и сторонники так скоры на упрёки, так склонны делать из этого Большую Проблему, и вот почему, когда чужаки неизменно усаживаются и пускаются в свою спонтанную околесицу, они зачастую оказываются в окружении ужасающе враждебной толпы профессоров, старушек и очкариков, готовых вытолкать их прочь.

В конце концов я оказался на неправильной воюющей стороне. Я сидел на своем месте, слушая негромкую музыку через наушники и печатая на ноутбуке, когда мужчина, сидевший через проход от меня — вы приняли бы его за архивариуса или музыковеда, — начал делать мне знаки.

«Простите, сэр, — сказал он. — Возможно, вы этого не сознаёте, но ваш стук по клавиатуре беспокоит окружающих. Это Тихий Вагон, куда мы садимся, дабы избавиться от электронных бипов и всхлипов окружающих людей». Он действительно так и сказал: «бипы и всхлипы».

«Я преданный приверженец Тихого вагона», — возразил я. И да, я сказал «преданный приверженец». Мы на самом деле говорим так в Тихом вагоне; мы книгочеи. «Я не говорю по мобильному телефону и не веду громких бесед...»

«Я не говорю о разговорах по мобильному телефону, — сказал он. — Я говорю о стуке по клавиатуре, который действительно очень громкий и нервирующий».

Я был в растерянности. Я учился печатать на пишущей машинке, и, вероятно, до сих пор ударяю по клавишам ноутбука с рудиментарной силой. «Ладно, — сказал я, пытаясь понять, кто из нас, если не оба, в данной ситуации зануда. — Вряд ли я перестану печатать. Я писатель; я сел в этот вагон, чтобы поработать».

Он был вежлив, но непреклонен: «Если вы не прекратите, я буду вынужден обратиться к проводнику».

Оглядевшись, я увидел, что Тихий вагон не переполнен; было много свободных мест. «Я не собираюсь покидать этот вагон, — сказал я ему, — но поскольку это вас беспокоит, я пересяду на другое место».
Он меня очень любезно поблагодарил, как и женщина, сидевшая напротив: «Было действительно довольно громко», — прошептала она.

Когда поезд подошел к моей остановке, мне пришлось снова пройти мимо мужчины. «Рад, что мы смогли достичь мирного сосуществования», — сказал я, минуя его. Он поднял палец, задерживая меня на мгновение. «Не бывает конфликта интересов, — изрёк он, — между рациональными людьми». Подобное утверждение мне показалось сомнительным, но я оценил этот жест примирения. Цитата оказалась из книги Айн Рэнд (Ayn Rand, 1905-1982). Я же говорил, что именно так мы изъясняемся в Тихом вагоне.

Мы — клан, племя, мы, тихони, — читатели и мыслители, мы письмописатели, мы мечтатели и глазетели из окон. Мы воспитанные люди, любезные сверх меры, презирающие проявления гнева как нечто ребяческое и постыдное. Но Тихий вагон — это наша территория, последняя резервация, в которую нас загнали. И нас могут довести до предела. Наше послание к варварам, которые будут как бульдозеры вторгаться в наше убежище со своей болтовнёй и дурацкими гаджетами: # @ $% &!

Тим Крейдер – автор сборника эссе и карикатур под названием «Мы не учимся ничему» (“We Learn Nothing”).

источник

Перевод с английского – Елена Кузьмина © http://elenakuzmina.blogspot.com/

Tuesday, August 15, 2017

Всегда, Рэйчел... /several letters of Rachel Carson to Dorothy Freeman

Рэйчел Карсон (Rachel Carson, 1907—1964), американский специалист по биологии моря, писательница, защитница окружающей среды.

46-летняя Рэйчел Карсон впервые встретилась с 55-летней Дороти Фримен (Dorothy Freeman) летом 1953 года на Саутпорт Айленд, штат Мэн (Southport Island, Maine).

Узнав, что знаменитая писательница будет её соседкой, Дороти отправила Рэйчел приветственное письмо. Это стало началом очень близкой дружбы, продлившейся до самой смерти Рэйчел. Отношения между подругами поддерживались, в основном, посредством переписки. Летние месяцы они проводили вместе в штате Мэн. За двенадцать лет Рэйчел и Дороти написали друг другу почти 900 писем.

Линда Лир (Linda J. Lear), биограф Рэйчел Карсон, писала, что «Карсон остро нуждалась в преданном друге и единомышленнике, который мог бы выслушать без нотаций и советов, принимая её как она есть, целиком – и как женщину, и как писателя».
Всё это Рэйчел обрела в лице Дороти. У подруг было множество общих интересов, главным из которых всегда оставалась любовь к природе.
В разлуке они начали регулярно обмениваться письмами; лето проводили вместе, старались встречаться, едва только позволял им график.

Свидетели их дружбы говорили, что «выражение приязни и любви ограничивалось письмами, лишь иногда – пожатие рук или прощальный поцелуй». Дороти Фримен показывала отдельные письма Рэйчел своему мужу, пытаясь объяснить ему характер её отношений с Карсон. Но бóльшую часть своей переписки подруги тщательно оберегали от посторонних глаз.

Незадолго до смерти Рэйчел, они с Дороти уничтожили сотни писем.

Сохранившиеся письма были опубликованы в 1995 году в книге «Всегда твоя, Рэйчел: Переписка Рэйчел Карсон и Дороти Фримен 1952-1964 годов; сокровенное описание удивительной дружбы» (Always, Rachel: The Letters of Rachel Carson and Dorothy Freeman, 1952–1964: An Intimate Portrait of a Remarkable Friendship), издательства Бикон Пресс (Beacon Press).
Редактором издания стала внучка Дороти Фримен, Марта (Martha Freeman).

Один из рецензентов написал, что героини книги «подпадают под характеристику крепкой женской дружбы, предложенную Кэролин Хейлбрун (Carolyn Heilbrun, см. о ней в статье) – когда неважно, гетеро- или гомосексуальны подруги, любовницы они или нет, а важно то, что их объединяет прекрасная энергия работы в общественной сфере».

источник

* * *
Отзывы о книге на Goodreads:

• Меган Портилло (Meghan Portillo):

Вам не обязательно читать какие-либо книги Рэйчел Карсон, чтобы в полной мере оценить письма, которые она писала своей лучшей подруге. Эти письма [в книге] (три четверти которых написала Рэйчел) рассказывают о любви и силе её дружбы с Дороти Фримен; они дают возможность бросить взгляд на реалии жизни в 1950-1960-е годы – в частности, на мир издательского дела и природоохранный; письма раскрывают страх и отвагу Рэйчел во время её борьбы с раком груди. Она не вдается в подробности процесса написания «Безмолвной весны», но становится очевидно: то, что она написала и опубликовала эту книгу – сродни чуду. Сражение Рэйчел с раковым заболеванием может стать вдохновением для любого. Но о чем бы ни шла речь в этих письмах, главенствует её любовь к Дороти. Сохранились лишь несколько писем от Дороти, но даже те немногие, которые включены в эту книгу, объясняют, почему она и Рэйчел стали такими близкими друзьями.
Письма, собранные в книге, вызывают множество эмоций: страх, горе, эйфория, предвкушение, ужас, ярость, смущение, ощущение тревоги, признательность, любовь.
Эта книга – повествование о том, какой должна быть дружба.
На фото: Дороти и Рэйчел, 1950-е годы

• Марк:
Почти неловко читать такие интимные письма, зная, насколько Рэйчел ценила неприкосновенность своей частной жизни. Но, принимая во внимание, что редактором издания стала внучка Дороти Фримен, перед началом этого проекта советовавшаяся с бабушкой, читатель чувствует себя не соглядатаем, но, скорее, удостоившимся редкой чести другом.

* * *
Марта Фримен (внучка Дороти) – из предисловия редактора (см. Always, Rachel...):

Прелюдией к личному знакомству Рэйчел и Дороти послужил обмен письмами в декабре 1952 года.
Летом 1952 года Стэнли Фримен (Stanley Freeman), муж Дороти, получил в качестве подарка на день рождения книгу Карсон «Море вокруг нас» (The Sea Around Us, 1951). Супругам книга очень понравилась, и когда Дороти узнала, что её автор строит коттедж на Саутпорт Айленд (где проводила каждое лето и семья Фрименов), Дороти написала Рэйчел приветственное письмо.
Рэйчел Карсон (46) и Дороти Фримен (55) встретились летом 1953 года в Мэне – мне тогда было несколько месяцев от роду. Той же осенью завязалась оживленная переписка – только за первый год набралось более 90 писем. Обмен письмами (Рэйчел из Мэриленда и Дороти из Массачусетса) продолжался в течение последующих 11 лет – осенью, зимой и весной, когда подруги были в разлуке. Летом они жили на Саутпорт Айленд в своих летних коттеджах и проводили много времени вместе.

Дороти Мёрдок Фримен (Dorothy Murdoch Freeman, 1898 - 1978) каждое лето своей жизни проводила – сначала с родителями, а потом со своей семьей – в летнем доме на Саупорт Айленд. В 1924 году она вышла замуж за Стэнли Фримена, у них родился сын, Стэнли-младший (мой отец).

Основой дружбы Рэйчел и Дороти стала их беззаветная любовь к миру природы. Однако подруг объединяли и другие интересы, а также схожее мировосприятие.

Еще в середине 1930-х умер отец семейства Карсон и старшая сестра Рэйчел, Мэриэн, две дочери которой – остались жить с Рэйчел и её матерью.

В 1952 году, когда Рэйчел получила первое письмо от Дороти, она жила в Мэриленде со своей матерью, Марией Карсон. Рядом жила племянница Рэйчел, Марджори (страдавшая артритом и диабетом), и её маленький сын Роджер. Тут же жил старший брат Рэйчел, Роберт, и её вторая племянница, Вирджиния.
Рэйчел оказывала всем им финансовую и эмоциональную поддержку.

Письма подруг оказались у меня, потому что в завещании Рэйчел распорядилась после своей смерти вернуть всю коллекцию писем Дороти. В середине 1970-х Дороти начала рассказывать мне о своей переписке с Рэйчел; о том, как они договорились и выбрали для уничтожения отдельные письма.
В первые годы их дружбы, когда Дороти гостила в доме Рэйчел в Мэриленде, подруги сожгли многие письма от Дороти в камине.
По завещанию Дороти, оставшиеся письма, её и Рэйчел, перешли ко мне.
На протяжении переписки Рэйчел уничтожала многие письма от Дороти. Наверное, этим объясняется тот факт, что из 750 писем, оказавшихся у меня в руках, три четверти – от Рэйчел.

* * *
В конце 1952 года, незадолго до приезда Рэйчел с матерью в Саутпорт Айленд, местная домохозяйка по имени Дороти Фримен отправила ей письмо, тепло приветствуя от имени сплочённой общины островных жителей. (Карсон была уже знаменитой писательницей — её вышедшая в 1951 году книга «Море вокруг нас»/The Sea Around Us побила рекорды продаж, полтора года возглавляя списки бестселлеров).
Их переписка скоро расцвела в дружбу, и женщины с нетерпением ждали первой личной встречи.

*
Вест Саутпорт, 28 сентября 1953
Дорогая Дороти,
[…]
Каждое твое письмо принесло мне массу удовольствия. Мне кажется, что я знаю тебя много лет, а не несколько недель, ведь время не имеет значения, когда двое людей думают и чувствуют одинаково по поводу столь многих вещей.

И я рада, что книги (и я сама) выдержали проверку перечитыванием, после того, как ты познакомилась с автором. Теперь, когда я тебя знаю, я ценю твою преданность написанному мной еще больше. […] Если возможно простое объяснение, думаю, дело в том, что мои сенсорные впечатления и эмоциональный отклик на мир природы коренятся в раннем детстве, а знание фактов приобретено гораздо позднее. Например, до моего второго курса в колледже у меня не было формального биологического образования, однако я всю мою жизнь чувствовала себя как дома среди созданий дикой природы. А океан я любила чисто компенсаторно/замещающе (vicarious) – задолго до того, как увидела его.

*
Миртл Бич (Myrtl beach), Южная Каролина, 5 ноября 1953
Дорогая Дороти,
[…]
...ты обладаешь необыкновенной способностью помещать в письма себя самоё. Это нечто крайне редкое. Когда я вдалеке от некоторых моих друзей, которыми дорожу, я чувствую себя оторванной от них – просто потому, что те качества, которые я люблю в них, так смутно отражаются в их письмах. Но совсем иначе с тобой...

*
11 декабря 1953
Моя дорогая Дороти,
[...] думаю, стремительное цветение нашей дружбы, безудержный темп нашей переписки отражают ощущение, осознанное нами или нет, тех «потерянных, потраченных» лет, и желание наверстать всё то время, когда мы могли наслаждаться дружбой, – это тоже сблизило нас.
[…] Ой, милая, я ничего не рассказала тебе о нашей черной Джеффи [новый котенок Рэйчел], она совершенное чудо.

*
21 декабря 1953
Моя дражайшая [Дороти],
[…]
Рождество приносит, прежде всего, ощущение сияющего удивления, звёздного чуда – от самого первого, сверкающего сквозь годы, к чуду дружбы, тепла и радости, наполняющих людские сердца, когда они испытывают это редкое и прекрасное – чувство идеального общения с другим человеком. И вот, этим вечером я хочу сказать спасибо тебе за те бесценные дары дружбы, любви и понимания, которые нельзя купить и никогда ничем не заменить.
С глубочайшей любовью, всегда,
Рэйчел

30 декабря 1953 года Карсон гостила в доме Фрименов, оставшись ночевать.
*
1 января 1954
Моя дорогая, нет ничего, что мне хотелось бы в тебе изменить, если бы я могла!
...Я всегда любила эти строки Китса, а теперь они вспоминаются мне как описание существующего между нами чувства:
— Прекрасное пленяет навсегда.
К нему не остываешь. Никогда
не впасть ему в ничтожество. Все снова
нас будет влечь к испытанному крову
с готовым ложем и здоровым сном.
[Джон Китс, из поэмы «Эндимион», в переводе Б. Пастернака]
Я уверена, любимая моя, что это будет радость навечно, возрастающее с годами очарование, и в промежутках наших разлук, в сердце каждой из нас будет крохотный оазис покоя и “сладких сновидений”.
*
Дороти была замужем и любила свою семью. Но вскоре она заняла центральное место в жизни Рэйчел. Их дружба носила в основном эпистолярный характер, однако изобиловала нежностью такой силы и выражалась языком столь романтичным, что слово «дружба» здесь кажется неточным. Карсон обращается к Дороти: «дорогая», «моя единственная любимая».

Письмо, датированное февралем 1954 года, завершается так: «Бесценная — всегда и всегда — я так сильно люблю тебя» — типичное проявление их взаимной привязанности.
В другом письме, где речь идет о планирующейся встрече (их второй личной встрече), Карсон восклицает: «Но, милая, я так сильно желаю быть с тобой рядом, что это причиняет боль!»

В то же время, дружба двух женщин никогда не была тайной. Дороти показывала письма подруги своему мужу, на что Рэйчел отреагировала с искренней радостью:
На фото: 1955 год. Стэн, Дороти Фримен и Рэйчел - у неё на коленях белка.

«Как мило с его стороны – сказать то, что он сказал. Наверное, это последний штришок совершенства во всем этом эпизоде... Для меня так много значит сознание того, что у тебя такой понимающий, любящий и прекрасный муж... Я хочу, чтобы он знал, как много ты значишь для меня».

В течение оставшихся 12 лет жизни Рэйчел, именно любовь и неизменная преданность Дороти держала на расстоянии болезненное одиночество писательницы-ученой и приступы её депрессии; разжигала её творческое и интеллектуальное воображение; питала её провидческий дух, – покуда Рэйчел в своих работах формулировала, облекая в слова, некоторые из наиболее влиятельных идей ХХ века.

В невероятно красивом письме, датированном началом февраля 1954 года, Рэйчел описала главенствующую роль Дороти в своей жизни:

«Я не думаю, чтобы кому-либо было доподлинно известно, кáк работает писатель (а самому писателю, наверное, менее всего!), или чем должен подпитываться его дух. Всё, в чем я уверена, это в том, что мне совершенно необходимо знать, что есть кто-то, кто по-человечески глубоко предан мне, и кто обладает способностью и глубиной понимания, чтобы разделять, компенсаторно [замещающе], подчас сокрушительное бремя творческих усилий; кто осознаёт и ценит душевную боль, великую усталость разума и тела, редкие приступы отчаяния, которые это может вызывать — человек, который заботится обо мне и о том, чтó я пытаюсь создать...

Те немногие, кто понял проблему творчества, не были людьми, близкими мне эмоционально; те, кто любил мою не-писательскую составляющую, странно-парадоксальным образом не понимали писательского труда вовсе! А потом, моя дорогая, в моей жизни появилась ты! ...Уже при первой встрече с тобой я знала, что захочу увидеться еще, — прежде чем ты покинула Саутпорт, я уже любила тебя, — и прошлой осенью, в самом начале нашей переписки, я начала чувствовать возможность [твоего] полного проникновения в интеллектуальную и творческую часть моей жизни, а также сделаться моим любимым другом. И день ото дня всё, что я почувствовала в тебе, сбылось, и оказалось даже прекраснее, чем я могла мечтать...

Я ощущаю такой всплеск счастливого удивления каждый раз, когда бросаю думать о том, каким образом в столь мрачные времена и когда я меньше всего ожидала, в мою жизнь вошло нечто столь прекрасное и глубоко удовлетворяющее».

Вышеприведенное письмо было ответом Дороти Фримен, которая несколькими днями ранее размышляла об их отношениях и в трансцендентном изумлении вопрошала Рэйчел:
«Разве никогда не поражало тебя то, что ты оказалась внутри столь всепоглощающего эмоционального переживания?»

Неделю спустя Рэйчел вернулась к этому вопросу и ответила еще более прямо:

«С тех пор я задавалась вопросом... не забыла ли я прояснить, что — помимо интеллектуального удовлетворения, о котором я, видимо, раздумывала слишком много — для меня, как и для тебя, это “всепоглощающее эмоциональное переживание”. Если забыла – думаю, теперь я могу быть уверена: твое сердце всё это знает.
Сегодня я думала (с глубокой благодарностью, о которой ты, надеюсь, знаешь) о том, как чудесно поддерживает меня уверенность в твоей неизменной, круглосуточной преданности и заботе. Без этого я не знаю, чтó делала бы сейчас, когда выпадает так много мрачных (во всех других отношениях) дней».
Одной из прекрасных сторон их отношений была безбрежная взаимная духовная щедрость. Рэйчел, благодаря подругу за всё, что та привнесла в её жизнь, размышляет – дала ли она сама что-то в ответ:

«Поскольку одним из первых впечатлений с самого начала было прелестное качество твоей семейной жизни, я знала... дело тут не в недостатке любви. Нельзя пробыть с тобой и Стэном даже недолгое время, не осознав при этом, насколько вы близки и преданны друг другу.
Не может ли быть так, что сам факт того, что ты испытала и сама излила так много любви, сделал тебя еще более восприимчивой к преданности, проявленной вот этим новичком в твоей жизни.
Недели назад ты так красиво написала о том, что способность человека дарить любовь возрастает по мере практикования в этом; так что, возможно, чем больше любви дают нам – тем больше любви мы способны поглотить, и в этом отношении никто никогда не пресытится. И я знаю, что тот факт, что мы в невероятной степени “родственные души”, возможно, заключается в самом сердце нашей любви.
Но чем больше я раздумываю над сказанным нами обеими, тем сильнее чувствую, что есть нечто такое, что, верно, всегда будет смутным и неуловимым — всецело это нечто большее, чем сумма различных “причин”. Генри Бестон [Henry Beston, один из любимых авторов Рэйчел, незадолго до того рецензировавший её книгу «Под морским ветром»], пишет в своей статье, которую я высылаю тебе сегодня: “солнце – это всегда нечто большее, чем гигантская масса ионов, это великолепие и тайна, сила и божественность, это жизнь и символ жизни”. Наш анализ был красив, утешителен и удовлетворяющ, но он, вероятно, никогда не будет завершенным – никогда не охватит всего “великолепия и тайны”».

С течением времени “великолепие и тайна” между подругами всё ширились. Два года спустя Рэйчел пишет Дороти:

«Моя дорогая и единственная,

В день твоего рождения хочу сказать — как будто ты до сих пор не знаешь этого, — как нежно я тебя люблю. Ты заняла в моей жизни место, которое не заполнит никто другой, и странно теперь оглядываться и созерцать все пустые годы, где не было тебя. Но, наверное, нам не следует сожалеть об этих годах – вместо этого мы должны просто отдаться чувству удивления и признательности за то, что дружба, столь удовлетворяющая и наполненная радостью и красотой, смогла прийти к каждой из нас в середине жизни – когда, возможно, мы сильнее всего нуждались в этом!
[…]
Дорогая, знаешь ли ты, как чудесно, что у меня есть ты? Надеюсь, знаешь.
Люблю,
Рэйчел».

Весной 1960 года, как раз в период её работы над главами книги «Безмолвная весна», посвященными канцерогенному воздействию химикатов, у Рэйчел Карсон диагностирован рак груди. Была сделана операция, но к декабрю стало очевидно – рак прогрессирует, дал метастазы.

В сентябре 1963 года Рэйчел пишет поразительное письмо своей подруге Дороти:

«10 сентября 1963 года,

Дорогая и единственная,

Это постскриптум к нашему утру в Нивагене (Newagen). Думаю, я сумею написать лучше, чем сказать.
Для меня это были самые чудесные часы этого лета, все подробности останутся в моей памяти: это синее сентябрьское небо, шум ветра в хвойных деревьях, прибой над камнями, занятые поиском корма чайки, садящиеся на берег с умышленной грацией, далекие очертания Гриффитс Хэд [Griffiths Head, лагуна около Саутпорта, Мэн] и Тодд-пойнт [Todd Point, пляж], такие четкие, а подчас полузаметные в завитках тумана.

А ярче всего запомнятся мне бабочки-монархи, это неспешное дрейфование на запад одной маленькой крылатой формы за другой, каждая влекома какой-то невидимой силой.
Мы немного поговорили о миграции бабочек, об истории их жизни. Они вернулись? Мы подумали – нет; для большинства, по крайней мере, это было заключительное путешествие в их жизни.
Но сегодня днем, при этом воспоминании, мне пришло в голову, что это было счастливое зрелище, что мы не чувствовали печали, говоря, что возвращения не будет. И правильно — ибо когда живое существо подошло к завершению своего жизненного цикла, мы принимаем этот финал как естественный.
Для бабочки-монарха этот цикл измеряется известным периодом в несколько месяцев. Для нас мера – нечто иное, о протяженности чего мы знать не можем. Но мысль та же: когда этот непостижимый цикл закончил своё течение, — тогда то, что жизнь подошла к концу, естественно и не огорчительно.
Вот чему научили меня эти ярко мерцающие частицы жизни тем утром.
Я обрела в этом глубокое счастье, — надеюсь, сможешь обрести и ты.
Спасибо тебе за это утро.
Рэйчел»

В другом письме, написанном за три месяца до смерти, но доставленном адресату после её смерти, Рэйчел снова мысленно возвращается к теме своего умирания, с точки зрения своих отношений с Дороти, великого дара в жизни:

«Милая [Дороти],
[…]
Когда я вспоминаю многочисленные прощания, отметившие десятилетие (почти) нашей дружбы, я понимаю, что они были почти невразумительными. Я помню, главным образом, великое вскипание мыслей, которые как-то не облачались словами — молчание, отяжеленное недосказанным. Но раньше, мы это знали или на это надеялись, всегда оставался другой шанс — и всегда были письма, чтобы восполнить пробелы.

Я прожила стóящую жизнь, полную удовлетворённости и вознаграждений, какие даются немногим, и если она должна закончиться сейчас, я чувствую, что добилась почти всего, что хотела сделать. Это было бы неправдой два года назад, когда я впервые осознала, что времени у меня осталось мало, и я так благодарна за это дополнительное время.

Очень сожалею, милая, о твоей печали, о том, что оставляю Роджера [11-летний сын племянницы, которого она усыновила], когда мне так хотелось увидеть его взросление, о дорогой Джеффи [кошка Рэйчел, на фото слева], чья жизнь связана с моей.
[...]
Но хватит об этом. О чем я хочу писать – так это о радости, веселье и счастье, которые мы пережили вместе, — хочу, чтобы ты помнила именно об этом, — хочу жить в твоих счастливых воспоминаниях.
Я напишу об этом подробнее. Но сейчас я истощена и должна погасить свет.
А пока что – у меня есть слово — и моя любовь будет жить всегда.
Рэйчел»

В последнем письме, написанном, когда Дороти ехала к умирающей подруге, чтобы проститься с ней, но доставленном лишь две недели спустя после смерти Рэйчел:

«Моя дорогая,

Ты отправилась в путь, ко мне, этим утром, но у меня странное чувство, что когда ты приедешь, меня здесь может не быть, — так что, если подобное произойдет, это просто маленькая дополнительная записка на прощанье. В последние несколько дней было много болей (сердце), и каждая моя косточка измучена. А этим вечером нечто странное происходит с моим зрением, что может ничего не значить.
Но, конечно, я подумала: что, если я не смогу писать — не смогу видеть, чтобы написать — завтра?
Так что – одно слово, прежде чем я погашу свет.
[...]
Дорогая, — если вдруг сердце меня убьет, ты просто знай, насколько легче мне станет.
Я лишь скорблю, покидая моих любимых.
Тем не менее, что касается меня, всё вполне хорошо. Недавно я сидела у себя в кабинете, играла Бетховена и обрела ощущение подлинного покоя и даже счастья.
Никогда не забывай, дорогая и единственная, как сильно я любила тебя все эти годы.
Рэйчел»

Использованные источники:1; 2; 3

Подбор материалов, перевод с английского – Елена Кузьмина © http://elenakuzmina.blogspot.com/

To be updated

См. также биографию Рэйчел Карсон

Wednesday, June 14, 2017

Какими взрослыми становятся жертвы психологического насилия/ When You've Experienced Childhood Emotional Abuse

Говорят, что «от детства никто не отделается невредимым» (“no one escapes childhood unscathed”). Однако подобные изречения могут иметь особый смысл для человека, который в детские годы подвергался психологическому (эмоциональному/моральному) насилию. Последствия могут быть далекоидущими, зачастую бросающими тень на нашу юность и взрослую жизнь. Большинство жертв эмоционального насилия в более зрелом возрасте сталкиваются с проблемами в самооценке и создании отношений с другими людьми. А некоторые бывшие жертвы такого насилия во взрослой жизни вынуждены бороться с психическими расстройствами.

Мы попросили участников нашего сообщества по поддержанию психического здоровья (mental health community) назвать одну вещь в их теперешней, взрослой жизни, которая коренится в эмоциональном насилии, перенесенном ими в детстве.

И вот что рассказали наши читатели:

(Я бы хотела, чтобы родители видели меня, как я есть... а не тем, кем я не стала).

«Я ненавижу конфликты, не выношу внезапных громких звуков, окриков и любые формы агрессии. Всё это мгновенно вызывает у меня реакцию “дерись или беги” [fight or flight]».

«Я не умею принимать комплименты. Когда кто-то говорит мне комплимент, я или бормочу неразборчивое “ммм, угу” или просто смущенно улыбаюсь. Только сейчас поняла, почему так. В детстве люди подмечали только мои ошибки, а не достижения. И теперь мне тяжело принимать комплименты».

«Я во всем и всегда – суперотличник. Мне до сих пор необходимо доказывать, что я чего-то стóю. Я одержим идеальным выполнением задачи или работы. А после этого – одержим самоедством по поводу того, что можно было бы сделать еще лучше. Меня чересчур волнует мнение других людей».

«У меня всегда такое чувство, будто я всё делаю не так… Меня трудно убедить в том, что я делаю что-либо хорошо».

«Я привыкла постоянно и за всё извиняться. Если кто-то не отвечает на мою смску, я уверена, что это потому, что я чем-то расстроила этого человека – и я извиняюсь. Если я чего-то прошу, и люди раздражаются – я извиняюсь. Всё превращается в ситуацию, когда виновница – я».


«Я, по сути, отшельник. Мой дом – моя крепость. Я страдаю пограничным расстройством личности [borderline personality disorder, BPD — расстройство личности, характеризующееся импульсивностью, низким самоконтролем, эмоциональной неустойчивостью, высокой тревожностью и сильным уровнем десоциализации] и пост-травматическим стрессовым расстройством [post-traumatic stress disorder, PTSD — ПТСР, тяжёлое психическое состояние, которое возникает в результате единичной или повторяющихся психотравмирующих ситуаций]. Трудно работать, заниматься в школе – даже просто участвовать в жизни, если каждый раз, как только пытаешься посвятить себя чему-то, – нестерпимо хочется выбежать через ближайший выход и отдышаться. Я постоянно боюсь всех вокруг».

«Я не умею доверять людям. Держу их на расстоянии. Никогда по-настоящему не подпускаю к моей жизни. Я не позволяю им знать о моих проблемах со здоровьем и психическом расстройстве. Если же я с кем-то делюсь – это бывает редко, и обычно это люди, которых я знаю много лет. Мне требуется долгое время, чтобы возникло доверие».
(Я отчаянно хочу кому-то доверять). 

«Нерешительность. Кажется, что каждый выбор, который я делаю – ошибочен, даже если я выбираю вариант, который мне все советуют... Я боюсь иметь детей – потому что не хочу “запутать” и “испортить” своего ребенка».

«Я избегаю высказывать что-либо, с чем другие могут не согласиться. Таким образом я никогда не бываю сам собой. В любой ситуации я надеваю маску полной нейтральности, потому что боюсь, что иначе кто-то будет негативно настроен против меня».

«Я постоянно в оборонительной позиции, что со стороны выглядит как холодность или недоброжелательность. Еще я “играю”, распространяя вокруг массу негативности – думаю, это мой барьер, чтобы меня не обидели, не задели».
(Я ненавидела моё детство)

«У меня трудности с приятием любых проявлений любви, потому что, когда я росла, проявление любви всегда влекло за собой дополнительные условия или использовалось как инструмент для манипуляций. Я не верю, что другие способны полюбить меня безусловно, поэтому я прячу какие-то стороны моей личности, никогда не позволяя себе испытать ту уязвимость, ранимость, которую влечет за собой любовь».

«Я испытываю потребность угождать всем, кого считаю “авторитетом” – поэтому мне нелегко добиться, чтобы удовлетворялись мои собственные потребности. Я слишком усердно стремлюсь к совершенству, которого не существует, – и в итоге расслабляюсь, когда слишком многое не отвечает высоким стандартам».

«Я замечаю, что склонен объяснять, оправдывать каждый свой шаг. Я объясняю, почему я купил то-то и то-то, почему сделал то, что сделал, и т.п. Я чувствую, что людям кажется, будто я им лгу – поэтому я обязан давать им подробные объяснения. Еще есть чувство, что скажи я кому-нибудь “нет”, и они меня возненавидят. И поэтому, даже если это причиняет неудобства мне самому, я всегда говорю “да”».

«Я избегаю обращаться за помощью, потому что я никому не доверяю. Я уверена, что если кто-то предложит мне помощь – то потом обязательно попросит что-то взамен. У меня есть приятели, но лучшего друга нет. Я держу людей на расстоянии. Моя “стена” автоматически блокирует любого».

«У меня проблемы с привязанностью, доверием, а еще я параноидально боюсь, что все меня бросят. В основном это следствия моего пограничного расстройства личности [borderline personality disorder, BPD — характеризуется импульсивностью, низким самоконтролем, эмоциональной неустойчивостью, высокой тревожностью и сильным уровнем десоциализации]. Эти проблемы подстегнул и мой неожиданный развод».

«Я крайне стеснительна на людях, мне всегда трудно заявить о праве выразить мнение о чем-либо. Я уверена, что никто не захочет меня слушать».


«Я не допущу, чтобы кто-то увидел “плохую” сторону моей личности».

«Я уверен, что недостаточно хорош, недостаточно умен. В детстве мне постоянно так говорили... Я поступил в университет, чтобы доказать себе, что умен. Но в глубине души, как отрава, остается напоминание: ты недостаточно хорош, недостаточно умен».

«Всё моё детство – постоянное эмоциональное насилие. Мне невероятно трудно согласиться с тем, что в моей жизни есть люди, которые по-настоящему обо мне заботятся, которым я важен. Вот это самое страшное. Я сам себя считаю ничтожеством – так с какой стати обо мне станет беспокоиться кто-то другой?»

«Мне трудно смотреть в глаза людям. Когда я с кем-то разговариваю, то постоянно гляжу в сторону. Я очень легко пугаюсь, и мне требуется немало времени, чтобы дождаться, пока успокоится сердцебиение».

«У меня крупные проблемы, связанные с тревожностью и депрессивным состоянием, из-за моего детства. Самое сложное – то, что я не способен нормально общаться; не знаю, как выражать мои чувства в разговоре с другими людьми, – потому что я привык просто скрывать свои чувства; мне не позволяли рассказывать о своих переживаниях. В напряженных ситуациях меня начинает тошнить, мне неуютно, уровень тревожности зашкаливает. Несомненно, от детства у меня осталось много психологических шрамов; это побороть труднее всего».

«Я никогда, никогда не сопротивляюсь. Я могу изгнать неприятных или опасных людей из моей жизни при помощи хороших друзей и специалистов. Но едва возникает реальный конфликт, в котором кто-то меня атакует... я полностью закрываюсь. Я безропотно позволяю всему, что они говорят, выливаться на мою голову – пока атакующая сторона сама не истощит свои силы. В юности именно так мне и приходилось поступать. Сопротивляться, отвечать – было гораздо хуже. Я приучился давать нападающему вволю выкричаться на меня».

«Я во всём виню себя. Мне постоянно приходится сдерживать желание саму себя излупить. Я также все время борюсь с чувством, что я недостаточно хороша. Поэтому всё – школа, свидания, поиск работы – дается мне очень тяжело».

«Я по-настоящему не знаю, ктó я или чтó я действительно думаю. Практически всё, сказанное мной, кажется мне ложью, которую я сфабриковал именно по этой причине. У меня серьезные проблемы с попытками определить, чтó я чувствую».

«Было несколько проблем. Но главная – резкости и нападки в соц-сетях. Это длилось годами. Я публиковал противоречивые и злобные статусы, просто из-за бушевавшего внутри меня гнева. У меня сохранились смски к другу, в которых я описывал состояние этой тревожащей ярости в моей груди. Психологическое насилие, от сверстников в школе до членов семьи, сильно тебя калечит. В итоге я нашел психотерапевта, который сумел мне помочь. Но я прошел долгий путь».

источник: Things You Do as an Adult When You've Experienced Childhood Emotional Abuse

* * *
Ребенок, подвергаемый психологическому насилию, иногда чувствует себя в собственном доме словно призрак. Он ходит по коридорам, общается (как умеет) с людьми в этом доме... но чувствует, что на самом деле его никто не замечает.
Или не видит.
Или не понимает.
Или не любит.

Вне дома люди этого ребенка видят. И снаружи все эти соседи, друзья семьи, родственники и школьные учителя – все видят блестящее семейство, образец ячейки общества, все уверены, что дети в этом семействе – любимы и окружены заботой.
Но когда закрыты двери и шторы, родители становятся самими собой – и ребенок исчезает.
Он чувствует себя таким одиноким и никому не нужным.
Дом должен быть местом для любви, радости, игр, утешения и заботы. Но для эмоционально заброшенного (emotionally neglected) ребенка дом – это место, где тебя не видят и не слышат.

А родители замечают твое присутствие только тогда, когда им от тебя что-то нужно.

Склонные к психологическому насилию родители – это вовсе необязательно шумные, яростные буффоны или вопящие карикатуры. Некоторые издеваются над своими детьми посредством полного их игнорирования.

отрывки, источник
(Я бы хотела, чтобы родители сказали мне "Я тебя люблю"... Не помню, чтобы они хоть раз это говорили!)
* * *
На протяжении десяти лет я подвергалась психологическому насилию.
Впервые в жизни я сейчас ощущаю насилие не внешних сил, а только мыслей, всё еще проплывающих в моей голове. Странно, что никто другой ежедневно не принижает и не критикует меня – и я обнаруживаю, что мне этого снова хотелось бы. Как бы странно это ни звучало.

Вырвавшись из-под спуда насилия, я думала, что стану легче, счастливее, более владеющей собственной судьбой. Но на деле не всегда так. Насилие всё еще тут, со мной. Сказанные слова плавают в голове и продолжают сводить с ума. Несмотря на то, что у меня теперь есть прекрасный бойфренд, который ежедневно говорит мне, какая я хорошая, красивая, как он меня любит – я все равно не могу стряхнуть ощущение того, что я недостаточно хороша.
Годами у себя дома я слышала такие фразы:
«Не удивительно, что у тебя нет друзей».
«Ты чокнутая».
«Да кто тебя замуж возьмет?»
«Твое место в психушке».
«Ты ведешь себя, как двухлетний ребенок».
«Ты испорченная стерва».
«Ты шлюха».
«Ты эгоистка. Тебя ничего не заботит. Лентяйка».

Худшее в психологическом домашнем насилии – это то, что тебе никто не верит. Члены моей семьи вели себя с остальными людьми так мило и добродушно, что я выглядела лгуньей. В школе друзья считали, что проблема – во мне, и что мои родные просто обо мне беспокоятся.

Сказанные ими слова до сих пор звучат во мне. Чувства никчемности, стыда, печаль и боль – всё это живо. Не знаю, исчезнут ли они когда-нибудь, но я очень на это надеюсь. Надеюсь, я всё переживу и смогу быть счастливой. Может быть, я всё же должна простить моих родных, – но я не знаю, как.

отрывки, источник

Перевод с английского – Елена Кузьмина © http://elenakuzmina.blogspot.com/

В качестве иллюстраций - открытки проекта PostSecret

Saturday, April 29, 2017

Чья цитата? / Who Really Said That?

Автор: Кори Робин (Corey Robin) – профессор политологии в Бруклинском колледже Городского университета Нью-Йорка и учебного центра CUNY

Однажды в прошлом семестре я пожаловался моей жене Лоре на мелкую ссору у нас на кафедре. Подробностей не помню, спор был глупый, но он меня очень задел. Разъедал изнутри (ссоры в научной среде столь же часты, как сноски/ подстрочные примечания, и относиться к ним следует спокойнее).
Выслушав меня и выразив необходимое сочувствие, Лора сказала: «С кризисом способен справиться каждый дурак; повседневная жизнь – вот что нас изматывает».
Я озадаченно посмотрел на нее. «Чехов», — добавила она.
На смену озадаченности пришло удивление. «Чехов», — кивнул я. Удивление сменилось недоверием: «Чехов?»

И мы сделали то, что делают многие супруги на грани спора: погуглили. И действительно, в сети была куча результатов; и большинство ссылок на самом деле приписывают эту фразу Чехову. Но где именно он это сказал? Ни в одном результате поиска (по крайней мере, среди найденных нами), не было ссылки на пьесу, рассказ, письмо, дневниковую запись, в которых бы Чехов или кто-либо из его персонажей произнесли эту фразу.

Я решил порыскать еще. Но потом остановил себя. Я понял, что со мной такое уже бывало. Я был в мире WAS (The Wrongly Attributed Statement), в сфере изречений неверно приписываемого авторства.

Фальшивые цитаты (Wrongly Attributed Statement, изречения, ошибочно приписываемые кому-то из известных людей) — феномен, с которым я сталкиваюсь слишком часто. Впервые это случилось со мной в 2000 году, когда я писал статью для журнала Lingua Franca и пытался найти источник остроты Черчилля: «У того, кто в 20 лет не социалист, нет сердца; у того, кто в 30 лет не консерватор, нет мозгов». Однако все найденные ссылки на цитату приводили меня к новой ссылке. «А» ссылался на «Б». Я находил «Б», но выяснял только, что «Б» ссылается на «В», который цитирует «Г». А «Г» ссылался на «А». Сборники цитат ссылались на другие сборники с цитатами. Я размещал онлайн запросы, но ученые либо не знали ответа, либо утверждали, что это сказал кто-то другой. Любимыми кандидатами были Бриан (Briand) и Клемансо (Clemenceau), но когда я начал искать среди их изречений, то угодил в ту же кроличью нору цитат. Отчаявшись, я позвонил редактору составленного Джоном Бартлеттом (John Bartlett, 1820-1905) справочника Familiar Quotations («Знакомые цитаты»); кажется, то был Джастин Каплан (Justin Kaplan, 1925-2014). Он сказал мне, что Черчилль не мог быть автором этой фразы. Для меня этого было достаточно. Что еще я мог сделать?

Ложно-приписываемые цитаты — это не вещь, это ощущение. Некая цитата годами плавает у вас в голове в сумраке уединения. Однажды вы решаете использовать ее в книге или статье. Вы разыскиваете эту цитату, чтобы привести дословно и сослаться на первоисточник. Однако находите вы множество вариантов и ни единого правдоподобного источника. Вы продолжаете поиск, но обнаруживаете, что никто никогда такого не говорил (по крайней мере, никто из знаменитостей). Вы ищете дальше, хотя бы для того только, чтобы как-то компенсировать уже потраченное время. Если повезет, в конце концов вы отыщете того, кто это сказал – как правило, человека, о котором никогда не слыхали. А чаще всего выясняется, что этой фразу и вовсе никто не произносил.

Фальшивые цитаты разочаровывают вдвойне, поскольку всегда слишком поздно выясняется, что вы попали на ложный след. Причина тут в том, что такие цитаты изменчивы и легко приспосабливаемы, совсем как обычная простуда. Вначале трудно понять, простужены вы или нет, и во что простуда выльется – в один неприятный день или в неделю постельного режима — и то же самое бывает в первое мгновение, когда сталкиваешься с ложной цитатой. Вы задаетесь вопросом: будет ли это минутный поиск или тщательное расследование длиною в месяц, работа на час или труд без конца?

Существует три основные вида ложно-приписываемых цитат.
WAS (Wrongly Attributed Statements) I — это адаптация или комбинирование одного или более высказываний одного или более людей, которые могут быть или не быть знаменитыми.
WAS II — это высказывание малоизвестного человека, приписываемое другому человеку, причем неизменно более знаменитому.
WAS III — это фраза, которой никогда не произносил никто (из всех, кого мы знаем). Этот вид не следует путать с анонимными высказываниями, которые можно найти в сборнике Бартлетта. WAS III — это суждение метафизически неопределенного статуса (острота, которой не было), зависшее где-то между воздухом и эфиром, цитируемое, но никому не приписываемое (по крайней мере, достоверно), даже Анониму.

Несмотря на всё вызываемое ими раздражение, WAS I и WAS II хотя бы обещают удовлетворение. Заранее ничего не знаешь, но в какой-то момент можешь установить, что Х никогда такого не говорил, и что, возможно, это говорил Y. Или что Х и Y говорили нечто схожее по смыслу, чем и объясняется само возникновение ложно-приписываемой цитаты.

Возьмем следующую ложно-приписываемую цитату: «Единственное, что нужно для триумфа зла, — это чтобы хорошие люди ничего не делали». ("The only thing necessary for the triumph of evil is that good men do nothing.")
Ежечасно в Twitter'е (время суток неважно) кто-нибудь размещает эту фразу и приписывает её Эдмунду Берку (Edmund Burke, 1729–1797).
Если вы захотите её процитировать, то после некоторых розысков обнаружите, что Берк в своем памфлете «Мысли о причине нынешнего недовольства» (Thoughts on the Cause of the Present Discontents) писал:
«Когда объединяются плохие люди, хорошим тоже следует объединяться; в противном случае они падут один за другим, сделавшись не вызывающими жалости жертвами низменной борьбы». ("When bad men combine, the good must associate; else they will fall, one by one, an unpitied sacrifice in a contemptible struggle.")
Вы выясните также, что Джон Стюарт Милль (John Stuart Mill, 1806 – 1873) в его выступлении в Сент-Эндрюсском университете, сказал:
«Для достижения своих целей плохим людям достаточно лишь, чтобы хорошие люди просто смотрели и ничего не делали». ("Bad men need nothing more to compass their ends, than that good men should look on and do nothing.")
Чего вы не найдете, так это фразы Берка: «Единственное, что нужно для триумфа зла, это чтобы хорошие люди ничего не делали».
После многочасового поиска это принесет хотя бы некоторое удовлетворение.

Или вот это: «Конец войны виден только мертвым». ("Only the dead have seen the end of war.").
Так сказал Платон, — если верить генералу МакАртуру, Имперскому военному музею, а также [исторической военной кинодраме] «Падение „Черного ястреба“» Ридли Скотта. После некоторых изысканий вы выясните, что Платон этого никогда не говорил. А вот Джордж Сантаяна (George Santayana, 1863–1952) говорил. В своих «Английских монологах» (Soliloquies in England). (Похоже, нашей культурной индустрии следовало бы ввести проверку фактов).

Но это не единственная радость, извлекаемая из WAS I и WAS II. Есть еще наслаждение страданиями других, с которым вы понаблюдаете, как кто-то лезет в ту самую кроличью нору, из коей вы только что выбрались. Когда я рассказал читателям блога Crooked Timber, куда я иногда пописываю, о моих приключениях с цитатой Черчилля, несколько комментаторов стали клятвенно заверять, что это изречение на самом деле принадлежит Франсуа Гизо (François Guizot, 1787–1874); французский историк, критик, политический и государственный деятель). Улыбаясь и вздыхая, я попросил указать первоисточник. Мне прислали массу интернет-ссылок, но ни одна не вела к тексту со словами самого Гизо.

Не так давно я рассказал читателям моего блога, что Эдмунд Берк никогда не произносил фразы о хороших людях, которые бездействуют. На следующий день один из комментаторов взорвался: «Любой, кто прочитал „Размышления о революции во Франции“ (Reflections on the Revolution in France) скажет вам, что он, Берк, ГОВОРИЛ это».
Когда кто-то возразил, что [автор справочника цитат] Джон Бартлетт доказывает противное, первый комментатор пошел «ва-банк»: «Пожалуйста, прочтите „Размышления“, тогда и поговорим». Несколько читателей снова ему возразили, и, поскольку больше мы этого комментатора не слышали, могу предположить, что он последовал своему совету и укрылся в кусты позора.

WAS III удовлетворяют в гораздо меньшей степени: это высказывания, которых никогда не произносили известные нам люди. Эти ложно-приписываемые цитаты оставляют вас в волнениях и сомнениях.
Я по сей день не знаю, как возникло высказывание о 20-летних либералах и 30-летних консерваторах, а также кто произнес фразу об изматывающей повседневности (если её вообще произносили).
Насколько мне известно, может существовать гниющий в каком-нибудь забытом архиве туманный текст, в котором Черчилль выпаливает свою остроту, или Чехов бормочет о своем прозрении. Когда речь идет о WAS III, нет ничего прочно устоявшегося.

Но WAS III попросту указывает на еще бóльшую неопределенность, зависшую над WAS I и WAS II.
Разумеется, я могу с высокой степенью уверенности утверждать, что Эдмунд Берк в своих «Размышлениях» никогда не писал: «Единственное, что необходимо для триумфа зла, это чтобы хорошие люди ничего не делали». Но я не читал всего Берка. Как я могу быть уверен, что он не говорил или не писал этого где-нибудь еще? Не читал я всех текстов Платона и Чехова, а также всех рассказов о Берке, Черчилле и Чехове. Может быть, я могу положиться на цифровые архивы, но можно ли быть уверенным, что они полные и окончательные? Чаще всего я вынужден рассчитывать на авторитет специалистов. Но даже с их помощью доказать обратное трудно.

Ложно-приписываемые цитаты заставляют осознать, каким полем битвы может оказаться цитирование. С одной стороны, люди взывают к власти великих и праведных, чтобы добавить веса своим излюбленным выражениям. С другой стороны, педанты вроде меня, дабы сбросить этот вес, полагаются на авторитет величия и праведности другого рода.
У первых есть свои вебсайты, а у меня свои (лучший сайт — «Сыщик цитат»/ Quote Investigator, который ведет Гарсон О’Тул [Garson O'Toole, литературный псевдоним доктора наук из Йельского университета]; «Йельская книга цитат» (Yale Book of Quotations), написанная Фредом Шапиро (Fred Shapiro) — наиболее полный и надежный печатный источник, в котором в полной мере использованы онлайн-ресурсы). Цитирование — это битва опыта и знаний, в которой люди как бы ученые выступают против людей как бы неученых, но она демонстрирует, насколько все мы зависим от авторитета людей, которые, мы думаем и надеемся, знают лучше.

Неудивительно, что цитирование превратилось в поле боя авторитетов. С тех пор как дьявол процитировал Священное Писание, цитаты от знающих являются территорией борьбы. (Спросите у любого марксиста). Но интересен неожиданный поворот: зачастую признаком высшей чувствительности считается небрежное цитирование, а не точное воспроизведение цитаты.

Задолго до того, как Ли Сигель (Lee Siegel, писатель и критик) превратил его в синоним жалкого и своекорыстного троллинга, термин «спреццатура» (sprezzatura; нарочитая небрежность, ит.) был известен как искусство непринужденной, естественной речи или действий.
Мой друг Джефф Шоулсона (Jeff Shoulson), профессор из университета в Коннектикуте, говорит, что в эпоху Возрождения люди с положением приправляли свои высказывания толикой неверных цитат знаменитых писателей – просто чтобы выглядело так, будто они не сверялись с источником накануне вечером.
В качестве аристократической версии помятой элегантности из рекламы одежды, нарочитая небрежность-«спреццатура» была призвана передавать грацию и изящество, достигаемые без усилий, — противоположность унылому усердию и зубрежке высшей школы.
Я давно подозревал, что Лайонел Триллинг [Lionel Trilling, 1905-1975; литературный критик, эссеист, преподаватель] стремился именно к такой «спреццатуре», когда в начале эссе «Либеральное воображение» (The Liberal Imagination) писал: «Гёте где-то говорит, что такой вещи как либеральная идея не существует, есть лишь либеральные настроения» ("Goethe says somewhere that there is no such thing as a liberal idea, that there are only liberal sentiments."). В поисках источника см. №№216 и 217 его «Максим и размышлений». И – да, я посмотрел.

Именно такого рода манерность, – а также ссылки на авторитеты – привели меня к тому, что с годами я стал более благожелателен к ложно-приписываемым цитатам. Я больше не считаю их надоедливыми или отчаянными взываниями к авторитетам. Теперь я вижу в этом своеобразную демократическую поэзию, гениальность, излучаемую массами. Мы признаем пользу краудсорсинга [crowdsourcing; привлечение к рабочему процессу неквалифицированных работников-добровольцев; расходы на содержание таких сотрудников сведены к минимуму]. Так почему не признать красоту краудрайтинга (crowdwriting), коллективного сочинительства? Кто-нибудь известный произносит нечто замечательное: «Когда дурные люди объединяются, хорошие должны взаимодействовать» ("When bad men combine, the good must associate"), — а какой-то позабытый острослов (или острословы), методом проб и ошибок, переделывает эту фразу в нечто еще более изысканное: «Единственное, что необходимо для триумфа зла, — чтобы хорошие люди бездействовали».

Хорошо, что мы помним подделку, а не оригинал. Подделка лучше — и это мы её создали.

источник

Перевод с английского – Елена Кузьмина © http://elenakuzmina.blogspot.com/

upd - по следам статьи

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...