Sunday, November 23, 2014

Пять мантр из детства, отравляющих ваше счастье/ 5 Childhood Mantras that are Poisoning Your Happiness

источник: 5 Childhood Mantras that are Poisoning Your Happiness

«И словно позабытый огонь, детство всегда может заново вспыхнуть внутри нас».
- Гастон Башлар (Gaston Bachelard, 1884 — 1962), 
французский философ и искусствовед -

Я проснулась от солнечных лучей, пронизывающих занавески спальни и осторожно приоткрыла один глаз – проверить, спит ли мой младший брат на другом конце комнаты.
Я с радостным волнением ждала этого дня. Сияет солнце, а ближе к вечеру мы встречаемся с семьей друзей, чтобы устроить пикник в парке! Всё, что меня интересовало в тот момент – это будет ли там много вкусностей и есть ли в парке гигантские качели на детской площадке. Это должен быть о-т-л-и-ч-н-ы-й день.
Через час мы с братом сидели в родительской спальне, а мама осторожно объясняла нам, что отец ушел и больше с нами жить не будет.
Мне было всего шесть лет. Я была уверена, что всё хорошо, но оказалось иначе. Я такого не ожидала. Против меня использовали подлый приём. Я пообещала себе: «Больше никогда не окажусь без защитного панциря, не дам застать себя врасплох».

Перемотка на 25 лет вперед...
Я растянулась в тени огромного зонта, роясь пальцами ног в белом песочке и следя, как мой муж плавает с маской и трубкой в теплой океанской воде. В этом крохотном раю малазийского острова только и оставалось, что бездельничать и нежиться в воде.
Отпуск моей мечты — я ждала его долгие годы.
Это должен был быть один из самых счастливых дней моей жизни.
Но я не чувствовала себя счастливой.
Помню, в какой-то момент я сказала мужу, что мне следовали прихватить на пляж лэптоп, чтобы я могла поработать.
Я искренне старалась расслабиться и наслаждаться окружающим. Но я просто не могла о-с-в-о-б-о-д-и-т-ь-с-я.

Возможно, с вами случалось нечто подобное. Позвольте мне помочь вам сэкономить несколько сотен долларов, которые вы тратите на психотерапию.

Тот мой отпуск дал мне понять, что был лишь одним из примеров. Часто в жизни я ликующе жду какого-то события или деятельности, но когда это происходит, я просто не могу быть по-настоящему счастливой.
Хорошо было бы далее сказать, что после осознания этого паттерна я тут же начала путешествие навстречу моей эмоциональной цельности. Но только годы спустя после того отпуска я наконец осмелела настолько, чтобы начать копаться в проблемах, которые стопорят мою радость.
Я начала посещать психотерапевта.
Есть подозрение, что мои открытия могут показаться вам знакомыми и интересными.

Я поняла, что должна больше внимания обращать на то, чтó повторяю сама себе: на заложенные в детстве мантры, заклинания, которые тяжким грузом висят на мне уже во взрослой жизни. Заклинания или «записи», которые сформировались в раннем возрасте и которые я проигрываю в голове, значительно повлияли на мою способность быть счастливой.
Может быть, кто-то из вас узнает в этих «заклинаниях» что-то, что лишает вас способности быть счастливыми?

Мантра 1: Я больше никогда в жизни т-а-к не сделаю.

Когда мы малы, сотрясающие землю события случаются часто. Могут происходить масштабные травмирующие события, или менее заметные, но столь же ранящие для нашего детского «я». Детьми мы часто реагируем в таких случаях, давая обещания и клятвы самим себе. Делаем мы это, чтобы защититься. Но становясь старше мы не перестаем проверять, помогают нам эти клятвы или стопорят наше движение.
Когда я узнала, что отец нас бросил, я почувствовала неожиданную боль. И пообещала себе никогда не оставаться без защитного покрова. Может ли эта клятва влиять на способность быть по-настоящему счастливой? Конечно.

Мантра 2: Э-т-о не может длиться долго.

Брен Браун (Brené Brown) в книге «Дары несовершенства» (The Gifts of Imperfection) – её посоветовал мне мой психоаналитик, – поясняет:
«Мы говорим себе: Я не разрешу себе быть счастливой, потому что знаю – долго это не продлится... Не следует быть слишком радостной, подожду логического завершения ситуации...»
Звучит знакомо?
Непредвиденная травма, постигшая нас в детстве, создает ощущение ужаса: мы начинаем ожидать, что произойдет нечто дурное, в особенности во времена, когда чувствуем себя наиболее счастливыми, или уязвимыми.
Может, события вашего детства породили страх, что хорошее происходит только как предвестник чего-то плохого?

[см. также о защитном пессимизме и боязни счастья]

Мантра 3: Делать э-т-о неправильно.

О, эти запутанные правила, существующие в каждой семье! Высказанные прямо и недвусмысленно, или подразумеваемые реакциями на определенное поведение – каждая семья имеет свой свод правил, кардинально влияющих на нас на протяжении нашей взрослой жизни.
Возможно, в вашей семье неодобрительно смотрели на эмоциональные проявления? Или было негласное правило о том, как следует вести себя в стрессовой ситуации?
Помню, в нашей семье было основанное на молчаливом согласии правило об обращении с деньгами. После ухода из семьи отца с деньгами было туго, и я быстро научилась не просить никаких угощений или других удовольствий для себя. Во мне укоренилась уверенность, что тратить деньги на пустяки – это НЕправильно.

Мантра 4: Э-т-о на самом деле означает т-о.

Предположения и оценки, которые мы делаем детьми, о том, как существует и как происходит всё в мире, глубоко влияют на наши взгляды во взрослом возрасте. Мы осознаём, что мир не вращается вокруг нас, и начинаем формировать свод правил и решений о жизни.
Может быть, когда-то в детстве вы решили для себя, что отдых и расслабление – это проявление лености? И, напротив, что ваши усилия и достижения означают любовь со стороны ваших родителей? И что, перестав достигать успеха, вы рискуете утратить эту любовь?
Верно ли, что подобные детские установки подавляют нашу способность наслаждаться настоящим мгновением? Несомненно.

Мантра 5: В э-т-о-м я полный неудачник.

Отброшенные мечты и забытые привязанности, которые были у вас в детстве, могут стать замечательным компасом, указывающим направление для открывания заново ваших радости и счастья.
Может быть, ребенком вы занимались чем-то, чего больше не делаете? Кто-то когда-то в детстве вас раскритиковал, после чего вы назвали себя в вашем любимом занятии неудачником?
У меня в детстве был неловкий и стыдный случай на уроке гимнастики (скажем так: гимнастическое бревно победило). Я отказалась возвращаться к занятиям, забросила любимую гимнастику – и только в прошлом году возобновила упражнения.
Возможно, у вас тоже была детская мечта, отброшенная ради более реалистичных и приземленных занятий, которые бы пригодились во взрослой жизни? Захоронения мечтаний и любимых занятий – место, где мы можем вспомнить то, что приносило нам радость; приглашение вернуть её в нашу жизнь.

Следующий смелый шаг на пути преодоления в-а-ш-и-х детских заклинаний

Подозреваю, что хотя бы одна из вышеперечисленных «мантр» вам знакома. У каждого из нас по определению есть затаенная «пленка-запись», которую следует изучить, чтобы понять, каким образом она подавляет нашу радость жизни. Будьте смелыми. Признайте это и решитесь на перемены.
Всё, что вам нужно – начать «проигрывать» в голове новую, позитивную «запись».

Я начала повторять себе, что нет ничего страшного в том, чтобы опустить защитное забрало, мой панцирь. Я снова и снова проговариваю про себя: мир не развалится на куски, если я дам себе волю расслабиться и порадоваться настоящему мгновению. Я постоянно убеждаю себя, что даже если что-то плохое у-ж-е случилось, погружаясь в него я не избавлюсь от боли, а только лишу себя радости. Не потребовалось слишком много времени, чтобы я начала действительно прислушиваться и верить этому. К моему удивлению, новые «мантры» избавили меня от громадного препятствия, лежавшего на пути к дозволенной самой себе радости жизни.

Как усилить чувство радости

Хорошие новости: вы только что сделали первый шаг. Вы остановились и задумались о том, чтó именно вы внушаете себе.
Теперь выберите что-то о-д-н-о, что будете говорить себе по-другому. Вы поразитесь, насколько быстро это изменить характер всего повествования! Нас тянет цепляться за голоса из нашего прошлого. Но постарайтесь следовать новому «сценарию», начните двигаться навстречу счастливой жизни.

Перевод – Е. Кузьмина © http://elenakuzmina.blogspot.com/

Thursday, November 13, 2014

Тим Крейдер – американский эссеист и карикатурист/ Tim Kreider - essayist and cartoonist

Тим Крейдер (Tim Kreider) – американский эссеист и карикатурист. Недавно вышла его книга «Мы не учимся ничему» (We Learn Nothing).

Сотрудничает с изданиями The New York Times, The New Yorker‘s “Page-Turner” blog, al Jazeera, the Men’s Journal, nerve.com, The Comics Journal, Film Quarterly.

Серия карикатур под названием «Боль – когда она прекратится?» (“The Pain–When Will It End?”) на протяжении 12 лет публиковалась в газете Baltimore City Paper и других еженедельных изданиях; архив хранится на paincomics.com.

Родился 25 февраля 1967 года. Учился в Балтиморе, штат Мэриленд.
Живет поочередно в Нью-Йорке и Засекреченном месте в Чесапикском заливе.
19 лет Тим делил кров с одной кошкой. (см. эссе Человек и его кошка)

См. Facebook;
website;
list of articles;
New York Times articles

*
Интервью с самим собой – Тим Крейдер
источник: Tim Kreider - The TNB Self-Interview (октябрь 2012)

Люди называют вашу книгу «Мы не учимся ничему», сборник из 14 эссе [We Learn Nothing, collection of 14 essays] «смелой». Что вы об этом думаете?

Меня это пугает. Если тебя называют «смелым», это, видимо, означает, что ты, сам того не зная, делаешь какую-то глупость. Подозреваю, что это прозвучит ахинеей, нелестной по отношению к самому себе, но я искренне не понимаю, что именно такого «смелого» в написанном мной.
Мои эссе основаны на предположении, что Я Не Особенный – то есть, мой жизненный опыт, переживания и мироощущение по большей части такие же, как у каждого человека. Я лишь стараюсь скрупулезно и добросовестно выкладывать всё начистоту. Я не особенно блестящий мыслитель или тонкий наблюдатель человеческой натуры, не выдающийся стилист. Моя единственная ограниченная сила как писателя – быть максимально честным.
И, тем не менее, пристойность, уместность или страх удерживают большинство людей от прямого высказывания каких-либо совершенно очевидных и не подлежащих сомнению вещей. Трудно признаться даже себе самому, что ваш опыт неким неприемлемым образом расходится с официально санкционированным повествованием, или что вы не чувствуете того, что «должны бы».
Подобно всем художникам, я живу надеждой, что Я-не-один и Речь-не-только-обо-мне.

Я скажу, что было действительно смелым в написании этой книги: это не её содержание, но голос, интонация. Коротенькая история: одна моя подруга, выступающая в группе музыкантов, решила, что раз уж она поет перед публикой, то следует подойти к этому серьезно и взять несколько уроков сольфеджио. На втором занятии преподаватель ей говорит: «Голос, которым ты пела все эти годы со сцены — это фальцет. А громкий, нелепый, комически-оперный голос, которым ты порой пользуешься? Это твой настоящий голос. Тебе следует научиться петь настоящим голосом».
Эта история отзывалась во мне метафорой при написании книги, потому что я чувствовал, что и мне нужно научиться тому же.

Я десять лет работал юмористом и политическим полемистом, в традициях Генри Луиса Менкена, Хантера Томпсона и Мэтта Тайбби (Matt Taibbi, американский журналист и писатель).
Меня как писателя с ними не сравнить, но я немало практиковался, чтобы быть смешным и язвительным. Но одновременно с этим меня начало смущать интеллектуальное мошенничество, словно я старался казаться проще и ядовитее, чем я есть на самом деле. В этой книге я постарался отбросить эту маску, быть по мере сил искренним и умным, и максимально оставаться собой. Что, несомненно, ужасно. Как юморист ты вправе говорить любые жестокие, несправедливые и абсурдные вещи, скрывшись за вывеской «Это просто шутка» — существуют целые пласты иронии и сатиры, за которыми можно спрятаться. Но страшно выйти из-за твоей маски Комика и стоять нагишом, высказывая всё, что думаешь.

На уровне инстинктов я питаю отвращение к писанию чего-то вроде Я-и-моё-дерьмовое-детство, или Я-и-мои-заводные-друзья. Я сознательно воздерживаюсь от создания просто хороших историй. Из отменного анекдота, рассказанного в баре, вовсе необязательно получится хорошее эссе. В первых строчках книги я вспоминаю, как 15 лет назад меня пырнули в горло ножом, но оговариваюсь, что это длинная и неинтересная история. В определенном смысле это и есть декларация вышеописанных художественных намерений. Я не хочу писать ни о чем, что не прозвучит всеобщим, историей не только обо мне, но и о вас. Эссе про удар ножом повествует не об этом происшествии, но о последовавшим затем году жизни, в течение которого я не был несчастлив, а также о том, почему так тяжело удерживаться на уровне экзистенциальной эйфории.

*
источник: Tim Kreider Spills His Guts (2012)

...сейчас занимательная часть создания текста — собственно сочинение — составляет около 4% от всего времени, которое я на это трачу. Остальное (то есть изнурительное, наводящее скуку, трудоёмкое редактирование, разрешение проблем структуры и попытка выяснить, о чем на самом деле это треклятое эссе) более забавно, чем занятие налогами или починка автомобиля, но даже близко не сравнится с потягиванием пива или походом на дневной спектакль с приятелями. Кроме того, рисование карикатур, в отличие от текстописания, позволяет мне выразить гораздо более дурашливую, глупую, легкомысленно-ребячливую сторону моей натуры.
Парень, нарисовавший все эти карикатуры, кажется мне сейчас моим более пьяным, более несчастным и более смешным младшим братишкой.

*
источник: Mister nice guy (Dec. 2012)

Будет упрощением, но не совсем ошибкой сказать, что эссеист Тим Крейдер свои 20-е годы пропил, свои 30-е прорисовал, а теперь в свои 40-е сочинительствует: пишет эссе.
По его собственному признанию, 20-летним выпивохой он был депрессивен. Однако по словам друзей Тима, с ним всё равно было весело.
В свои 30 с чем-то он был мизантропическим, сведущим карикатуристом, чьи рисунки часто оказывались непристойны и дико смешны, если только вы не причисляли себя к сторонникам правого крыла республиканской партии. В этом случае карикатуры Тима, скорее всего, показались бы вам вульгарными, богохульными, изменническими и собирать их стоило бы лишь на случай, если однажды автора можно будет привлечь к суду.
В качестве эссеиста Тим Крейдер, однако, проявляет себя начитанным, остроумным, глубоко порядочным и добрым человеком, который обладает редкой прямотой, искренностью, безжалостным осознанием собственных недостатков и талантом дружить, вызывающим у вас желание иметь на мобильном и его номер.

Он вырос в Мэриленде, сначала в округе Балтимор, а затем на ферме площадью в 70 акров, около Чёрчвилля (Churchville) в округе Харфорд. Он был приемным сыном Сидни и Милдред Крейдеров (Sidney and Mildred Kreider). Сидни был медиком, одно время возглавлявшим отделение здравоохранения госпиталя Джонса Хопкинса (Johns Hopkins Hospital). Милдред обучала медсестринскому делу в университете Мэриленда.

«Знаете, меня ведь усыновили. С кем ты уйдешь домой из агентства по усыновлению – лотерея. Мне в этом смысле ужасно повезло».

Крейдер вспоминает, что любил рисовать героев комиксов, иногда выдумывая сочетания из черт различных персонажей, выводя, например, Капитана Америку, Pruneface и Сатану в едином мэш-апе.

В промежуточной школе (для детей от 10-11 до 13-14 лет) он и его друг развлекались, соревнуясь, кто выдумает и нарисует самое омерзительное лицо.
Отец записал Тима на летние занятия по рисованию в художественный колледж при Мэрилендском институте. А заметив, что сын использует семейную камеру для создания коротеньких анимационных фильмов, родители купили более камеру посложнее, технические характеристики которой лучше отвечали требованиям анимации. В средней школе Тим с друзьями снимал с её помощью короткометражки.

«Очень здóрово было то, что родители не ожидали от меня, что я займусь чем-то конкретно. Они ценили мои способности и поощряли их. Они поняли, что мне это интересно, и приняли с отзывчивостью и добротой. Большинству художников везет гораздо меньше: с ними ведут суровые патриархальные беседы о необходимости найти настоящую работу».

Ко времени окончания средней школы Тим не имел четких планов. Ему больше всего хотелось, чтобы его оставили в покое, и он мог бы рисовать, писать рассказы и слушать музыку.


До этого он уже бывал на занятиях по письму в Центре для талантливой молодежи при госпитале Джонса Хопкинса; он подал заявку и был принят туда.

Он посещал семинары по письму вместе с Джоном Бартом (John Barth), Марком Миллером (Mark Crispin Miller) и Джимом Бойланом (Jim Boylan), который сейчас стал Дженнифер Бойнан.
Крейдер написал детальное, проницательное и очень смешное эссе для сборника «Мы не учимся ничему» (We Learn Nothing) о том, как он сопровождал Бойлана в Висконсин для его/её операции по перемене пола.

После окончания курсов в 1988 году Крейдер несколько лет проработал в организации по охране питьевой воды (Maryland Clean Water Action) и в Центре талантливой молодежи, одновременно пробуя писать и рисуя комиксы.
Опыты в письме ни к чему не привели («Мне не особенно удавались художественные произведения»), зато балтиморская газета City Paper начала покупать его комиксы. В итоге Тим был зачислен на должность политического карикатуриста с еженедельным окладом в 15 долларов.

«Период с 20 до 30 лет не самая лучшая декада для большинства людей. Для меня это были безрадостные годы».
Они писал рассказы, которые никому не нужны.
Он заигрывал с идеей поступления в университет, но теперь не может вспомнить, подавал ли вообще заявку.
Он зачитывался Ницше, книги которого «как раз для 20-летних».
Он ездил в Европу и едва не погиб на Крите. Об этом он сочинил рассказ, который будет повторять всю оставшуюся жизнь.
Всё это время его материально поддерживали родители (Тим достиг финансовой независимости только несколько лет назад, когда подписал контракт на книгу), и разрешали ему бесплатно жить в деревянном доме в форме треугольника.

В 1991 году отец Тима умер от рака толстой кишки. Ему было 56 лет. Это стало для Крейдера переживанием намного более тяжелым и глубоким, чем он мог осознать в то время.
Он пил, и пил много.

Хотя карикатуры приносили мало денег, это было важно для Тима: «Возможность говорить о себе: “Я карикатурист” — значила очень много для меня».
Некоторое время мишенью его карикатур была, в основном, абсурдность жизни мужчин – включая и самого автора.
Затем Джорж Буш стал президентом и, повергнутый в ужас его администрацией, Тим на ближайшие восемь лет обрел тему и вдохновение.
Оглядываясь на тот период в одном из своих эссе, Крейдер пишет: «Я испытывал профессиональную злость каждую неделю в течение восьми лет».
Старший руководитель программ Центра талантливой молодежи и давний друг Крейдера Бойд Уайт (Boyd White) отмечает: «Тим должен признать, что рисуя карикатуры он много пил, был в депрессии и почти всё время был очень зол. Нельзя всю жизнь прожить в таком состоянии. Думаю, в какой-то момент он понял, что злость приводит лишь к обратным результатам. Невозможно бесконечно напиваться, не поплатившись за это».

В 2009 году основная мишень политических карикатур Крейдера покинула свой офис.
К счастью для карикатуриста, в том же году его эссе стали публиковаться в Нью-Йорк Таймс, — не совсем то издательство, где ожидаешь увидеть материалы автора, чья последняя книжка (комиксов) называлась «Сумерки кретинов» (Twilight of the Assholes).

Тим писал короткие эссе, сопровождавшие рисунки в трех сборниках его карикатур, опубликованных издательством Fantagraphics Books (The Pain: When Will It End?, Why Do They Kill Me?, and Twilight of the Assholes). Кроме того, иногда появлялись его подробные статьи с киноразборами (Крейдер большой кинолюбитель). Но писателем он себя не считал.

А потом, в 2009 году, Нью-Йорк Таймс начал выпускать блог под названием Proof (Доказательство), в котором авторы рассуждали на тему потребления алкоголя, — тема, хорошо Крейдеру знакомая.
По собственной инициативе он отправил в Нью-Йорк Таймс эссе, которое при публикации озаглавили «Время и бутылка».


Литературный агент Мег Томпсон (Meg Thompson; на фото вверху вместе с Крейдером; фото via FB) прочла сочинение Тима: «Я тоже становилась постарше, и выпивка переставала быть таким веселым делом, как раньше, вернее, следующее утро становилось всё более мучительным. То, как он это выразил, такое состояние замедленного развития – очень красиво изложено. Я поняла, что он звезда, едва прочтя его эссе».

Тим Крейдер пока не уверен, о чем будет его следующая книга. «У меня был материал за сорок лет, подходящий для книги. Боюсь, лучшие отрывки я уже использовал и остался ни с чем. Но возможно, я заблуждаюсь, воображая, что вторая моя книга будет похожа на первую. Необязательно каждый раз получать удар ножом по горлу».

Крейдер живет попеременно то в нью-йоркской квартире, то в домике в Мэриленде, который он именует Засекреченным местом (Undisclosed Location). Домик он делит с кипами книг, всё более судорожным скважинным насосом и кошкой, чья компания скрашивает его жизнь 18 лет. Официальная кличка кошки Кетсаль, но чаще её зовут просто Кошка, или, из уважения к её возрасту, Миссис Кошка.
Крейдер известен также тем, что арендовал коз для того, чтобы держать под контролем сорняки вокруг его домика.

*
Тим Крейдер: «У каждого из нас есть своя Заветная Накладка из Искусственных Волос (Soul Toupee). Эта Накладка – то, что мы о себе знаем и чего больше всего стыдимся, утешаясь мыслью, как хитроумно мы спрятали нашу Накладку от внешнего мира. А на самом деле Накладка постыдно и жалко заметна всем, кто нас знает».

"Each of us has a Soul Toupee. The Soul Toupee is that thing about ourselves we are most deeply embarrassed by and like to think we have cunningly concealed from the world but which is, in fact, pitifully obvious to everybody who knows us."
- Tim Kreider -

*
Тим Крейдер: «Одна из причин, по которым мы полагаемся на наших друзей в том, что они думают о нас лучше, чем мы думаем о себе. Нам становится легче, и мы сами становимся лучше. Мы пытаемся быть теми, кем нас считают наши друзья».
[см. эффект Голема VS эффект Пигмалиона]

"This is one of the things we rely on our friends for: to think better of us than we think of ourselves. It makes us feel better, but it also makes us be better; we try to be the person they believe we are."
- Tim Kreider -

Перевод – Е. Кузьмина © http://elenakuzmina.blogspot.com/

Monday, October 27, 2014

Простота, работа, удовольствие: секреты долголетия Майи Хеллес/ Maia Helles: simplicity, work & enjoyment


My friend Maia from julia warr on Vimeo.


На фото: юная Майя с кошками - Майя в 2011 году, кадр из док/фильма

«Мой друг Майя»


Этот короткий документальный фильм (длительность 4 мин. 23 сек.) снят в 2011 году на Файер-Айленде [Fire Island, узкая песчаная отмель длиной около 50 км и общей площадью около 8 тыс. га, тянущаяся вдоль южного берега острова Лонг-Айленд, штат Нью-Йорк. Пляжи и множество загородных летних домиков. Место отдыха в мае - октябре].

Он раскрывает секрет вечной молодости Майи Хеллес (Maia Helles), балерины, родившейся в России в 1916 году.
Ей исполняется 95 лет, но Майя остается решительно независимой, подтянутой и здоровой, как не всякая 40-летняя.

Сняла фильм Джулия Ворр (Julia Warr), художница и режиссер из Бруклина. Она познакомилась с Майей в самолете четыре года назад, и мгновенно оценила полезность ежедневных упражнений, которые Майя, совместно со своей матерью разработала и усовершенствовала еще 60 лет назад, задолго до появления различных фитнес-классов.

На фото: Майя занимается под руководством своей матери, Файер-Айленд, 1959 год

Музыка к фильму Лолы Перрин (Music by Lola Perrin)

* * *
Мне очень понравился фильм.
Сцены, где Майя поливает растения в саду и делает упражнения (всё те же, что делает уже 60 лет), очень вдохновляют.
Но мой любимый момент – когда Майя надевает фартук и готовит обед.
«Немного зеленого и немного желтого», – слышим мы её голос, когда она выкладывает на тарелку тыкву и другие овощи.
Её стол убран просто и красиво. Полупрозрачную занавеску на двери развевает легкий бриз. Майя прихорашивается у зеркала в кухне, приводя в порядок волосы.

Думая о грядущей старости, наверное, каждая из нас была бы не против стать похожей на Майю: активная, деятельная, независимая, и, на мой взгляд, красивая. Но как этого достичь? Майя столь же щедра и мудра, сколь пластична и гибка, она делится с нами своим секретом долголетия в конце фильма: «Простота, работа, удовольствие», – говорит она.


На фото: Майя Хеллес и её дом

Мне еще далеко до 95 лет, но, наверное, пора проверить, сумею ли я прямо сейчас начать строить мою повседневную жизнь по совету Майи: простота, работа, радость. Сделать это привычкой, чтобы следовать бессознательно.
Начать сейчас, сегодня, создавать жизнь, которая приведет к такой старости – энергичной, деятельной и прекрасной. Пусть это будет так для каждого человека.
источник

На фото – Майя Хеллес (сидит, крайняя слева) на одном из своих уроков, с ученицами.
Фотография сделана 15 мая 1968 года для статьи под названием «Битва за линию талии началась»
("The Battle of the Waistline is on"), автор – Нэн Икерингилл (Nan Ickeringill).

На фото: 96-летняя Майя Хеллес в декабре 2012 года

* * *
Автор короткометражного фильма «Мой друг Майя» Джулия Ворр рассказывает (сайт JUiCYHEADS):

[Джулия Ворр (Julia Warr) – американо-британская художница, в 2012 году, после семи лет, вернулась в Лондон из Нью-Йорка].

– Я познакомилась с Майей четыре года назад. Cтиль, ритм её жизни восхитителен. Это, по её словам, жизнь, исполненная простоты, работы и удовольствия. Майя настолько поразила меня, что я почувствовала, что просто обязана снять фильм – после 15-летнего перерыва! До этого момента, в течение 15 лет, я занималась только рисованием.

На фото: дом Майи Хеллес, фрагмент

Как и многие люди моего возраста, я должна бы ежедневно заниматься физкультурой, но я этого не делала. Я то забывала, то была слишком занята, то, наоборот, переусердствовала и потягивала мышцы, даже на уроке йоги. Занятия бегом вызывали боль в спине. Я стала регулярной посетительницей физиотерапевта, по крайней мере раз в месяц.

Но с тех пор, как я начала упражняться по методу Майи Хеллес, я смогла самостоятельно разрешить все проблемы со здоровьем, будь то растяжение или любые другие болезненные ощущения. Регулярное выполнение изометрических упражнений (isometric exercises) и растяжек делает меня сильнее и выносливее для других любимых мною занятий: катания на лыжах и плавания; больше никаких растяжений мышц.

На фото: фрагмент дома Майи Хеллес

У меня дважды диагностировали рак груди, и я сумела победить болезнь.
Упражнения Майи Хеллес очень помогли против боли в верхней части спины – там, где имело место хирургическое вмешательство и остались шрамы на тканях.
Я бы хотела помочь другим женщинам с подобными проблемами, поэтому я делаю всё возможное для того, чтобы распространить эту информацию. Подозреваю, что тысячи женщин, сумевших победить рак груди, считают ежедневные боли в спине и руках неизбежными, просто терпят их – будучи благодарны за подаренную им жизнь.
Я считаю, мы заслуживаем большего.

Спасибо Майе, которая учит нас осознанно и ответственно относиться к собственному телу, к его ежедневным потребностям ради здоровья и хорошего самочувствия.
Я живу без боли... если только не пропускаю день-два изометрических упражнений и растяжек.


На фото: Майя и Джулия, автор фильма - встреча через год (Джулия теперь живет в Лондоне)

* * *
Сын Майи Боб прилетел в Нью-Йорк на прошлой неделе, и Джулия Ворр поговорила с ним немного о его матери Майе (источник):


«Прежде всего, на мой взгляд, Майю выделяет, отличает от других людей то, что, познакомившись с кем-либо, она немедленно выражает радость, хочет узнать об этом человеке побольше. Это такое инстинктивное признавание душой.
И на людей это очень действует, они невероятно тронуты, я сам видел: людей поражает подобное отношение. Её дух разбивает преграды, преодолевает барьеры. Думаю, молодым людям это очень нравится. Знаете, мир велик, и может быть довольно пугающим местом. Встретить кого-то столь пожилого, так расположенного к тебе – это замечательно.

Одна из особенностей, которыми обладает Майя – молодость духа. Она проявляется в её радостной готовности узнать, увидеть, чтó там, за углом; это взволнованное ожидание чего-то хорошего от нового дня. В мелочах, необязательно в чем-то существенном, в самом простом...»


Другие использованные источники: Facebook - My friend Maia; гугл+; 2; 3

Подбор материалов и перевод – Е. Кузьмина © http://elenakuzmina.blogspot.com/
Благодарность Lara C за заочное знакомство с Майей.

Sunday, October 26, 2014

В защиту загородного-сельского / In Defense of Rural - By Tim Kreider

Сейчас переезд в город не повод для похвальбы, а обычное дело; можно лишь стыдиться, что слишком медлили с этим. Но там, за городом, остается целый мир.

источник: In Defense of Rural
Автор – Тим Крейдер, апрель 2013

Когда моего отца охватила идея всем нам переехать из пригорода на ферму, я голосовал против. В 9-летнем возрасте я считал себя горожанином, утонченным интеллектуалом. Я был одним из ребят, генетически предрасположенных убраться ко всем чертям из родного города в возрасте 18 лет и провести остаток жизни в самом крупном из доступных мне городов, посещая музеи, фестивали арт-хаусного кино, попивая девятидолларовое пиво и возвращаясь домой только на каникулы.
Фраза из «Звездных войн» «Просто Люк не фермер, Оуэн»* резонировала во мне.
[*«Просто Люк не фермер, Оуэн, — твердо сказала тетушка Беру. — Он никогда не будет им, сколько бы ты ни старался сделать его фермером» - Е.К.].
Герои фильмов из моего детства бросали скучный плоский черно-белый Канзас ради мест волнующих и опасных, вроде Изумрудного города. Мне мало улыбалось считать себя какой-то деревенщиной с застрявшей между зубов травинкой вида тимофеевка луговая.

Но, как и в случае многих праздных рассуждений отца, всплывавших в качестве отдаленных перспектив, это был уже свершившийся факт. Без моего ведома, в течение последних семи лет отец объезжал сельские просторы в поисках идеального места для нашей семьи. И наконец он нашел его в образе фермы площадью в 70 акров на севере штата Мэриленд, с каменным домом, 1800-го года постройки.

Я до сих пор храню копию рекламы этой фермы [датированную 1975 годом - Е.К.]; она гласит, что данная собственность «располагает потенциалом подлинной достопримечательности», каковой мои родители и оставят её сорок лет спустя.

Однако нынче почти каждый американец сбежал в город. Центральные земли беспорядочно замусорены отшелушившимися скорлупками небольших городков, в которых создается впечатление, что всех жителей моложе 50 лет унесла некая загадочная эпидемия. Том Вилсэк (Tom Vilsack), глава департамента сельского хозяйства, недавно отправился в рекламный тур, провозглашая деревенскую Америку «менее и менее существенной» сейчас, когда Штаты преобразовались в Информационную Экономику, массово производящую жизненно необходимые фотографии кошечек и порнографию.
Я – исполненная энтузиазма часть этой проблемы.
В конце концов я перебрался в самый большой, самый космополитический город из всех, предлагаемых Восточным побережьем. Но до того я провел годы, сформировавшие мою личность, на ферме, превратившей меня в нечто более утонченное и хрупкое, одновременно ограждая от топорной, примитивной, какофонической культуры, в которую я погрузился, став взрослым, и делая меня в ней отщепенцем.
Само по себе это напоминало получение домашнего образования под руководством религиозных родителей или посещение колледжа Святого Иоанна для изучения Великих книг, чтобы впоследствии оказаться ввергнутым в выгребную яму временных работ, спортивных баров и Ютьюба.

Взросление на той ферме привило мне потребность в просторе, уединении и тишине, а также позволило расти чудным и склонным к самоанализу.
Я любил стоять на лужайке перед домом ночью, под созвездиями, высматривая НЛО, ожидая и надеясь, что один из них заберет меня с собой.
В сумерках стоял я, неотрывно глядя на кипарис на горизонте. По мере сгущения сумерек слабеющий свет и мерцающий воздух делали это дерево жутковато похожим на фигуру в плаще. Она неслась мне навстречу, все ближе и ближе, так никогда и не настигая меня, — покуда, испугавшись, я не удирал в дом.
Ночами я, бывало, стоял на ветви ныне исчезнувшего дерева, произнося собственное имя, снова и снова, делаясь пугающе самосознающим, и раздумывая, кто был тот, кто говорил и кто был тот, кто слушал, — пока, снова испугавшись, не удирал в дом.
Помню, как долго и пристально глядел я на полосу деревьев вдали, за пастбищем, чувствуя странное, безудержное влечение к позабытому чему-то, что Клайв С. Льюис называл Радостью.

Самым главным, наверное, было то, что мне была дарована редкая роскошь принимать красоту как нечто само собой разумеющееся. Когда я рос, я ел сладкие пирожки «Поп-тарт» и хрустящее печенье, глядя за окно кухни на раскинувшиеся холмы и леса, на ручьи, на осенние краски и утренний туман. Я видел склонившегося через изгородь белохвостого оленя, слышал ястребов, перекрикивавшихся в небе, и с осторожностью делал снимки черепах в пруду. Однажды вечером, когда родителей не было дома, бледно-зеленая сатурния луна влетела в мое окно и носилась по спальне, пока я не выгнал её подушкой.
Летними ночами я любил через лужайку перед домом выйти к старой каменной стене, и увидеть такое множество светлячков, поблескивающих на лужайке, что это зрелище напоминало замедленную киносъемку из жизни звезд. Я думал: если бы такое увидели инопланетяне, они бы решили, что это, наверное, одна из прекраснейших планет нашей галактики.

Является ли нехватка очарования в повседневной городской жизни 21-го века неизбежным побочным эффектом индустриализации, или чего-то более коварного и извращенного, — того, что Генри Менкен называл «страстью американцев к отвратительному»?
Порой я воображал мой поход во имя героической и обреченной на неудачу защиты Красоты: отсиживаюсь в одиночку в нашем фермерском доме, вооружившись винтовкой против целой фаланги вторгающийся бульдозеров...
Реальность более постыдна.
Моя мать, прожив здесь последние 20 лет в одиночестве, наконец продает эту собственность. Моя сестра с мужем имеют работы и детей-школьников в другом городе и не хотят переезжать. Некоторое время я бессмысленно изводил себя воображаемыми картинами: я возвращаюсь, принимаю дом во владение, становлюсь Джентльменом Фермером и пишу.
Но правда в том, что дом слишком велик для меня, слишком дорого стоит, требует слишком много труда.
Я ненавижу управлять и организовывать; мне нравится жить в квартире, где, если что-то пошло не так, можно вызвать кого-нибудь и пожаловаться. (Я взбодрился, когда узнал, что Монтень тоже был равнодушен к управлению собственным поместьем, постоянно откладывая починку и оставляя строительные проекты незавершенными). Вместо этого у меня есть в Чесапикском заливе на участке в два акра полуразвалившаяся хижина, которой моя стратегия содержания и техобслуживания, основанная на невмешательстве, причиняет менее катастрофический ущерб.

Я тот, кем мне помогла сделаться ферма: лентяй и мечтатель. Даже самоубийственная и тупиковая моя фантазия оказалась ненужной: наша ферма – часть земельного треста, который помог создать мой отец, она защищена от разделения или застроек. Мне говорили, что несколько предполагаемых покупателей выразили сомнения относительно того, что в доме всего две ванные комнаты. Некоторые люди смотрят на ветхий дом и заросший участок и видят дом, «достопримечательность»; другие снисходят до мимолетного видения рая на земле и спрашивают: «А где здесь сортир?».


Теперь, когда моя мать перебралась в жилой комплекс для престарелых, я способен понять чувства изгнанников к их родной земле: ты никогда не уезжаешь совсем.
Эту ферму посещали привидения. Дому более двухсот лет, и немало людей, должно быть, умирали в его комнатах. Там похоронены славные собаки, а также любимый кот нашего детства по кличке Мяу, и даже коза, которая нечаянно повесилась.
Однажды ночью, когда я был подростком, и мы с мамой были в доме одни, она клялась, что слышит тихую игру на пианино, хотя радио было выключено. Когда домой вернулся отец, он терпеливо растолковал матери всё о слуховых галлюцинациях. Это стало семейной историей и внутрисемейной шуткой — мы посмеивались над мамой с её музыкальной галлюцинацией.
Годы спустя, когда отец умирал в спальне наверху, а мать сидела рядом с ним, он спросил, кто это играет внизу на пианино.

Перевод – Е. Кузьмина © http://elenakuzmina.blogspot.com/

Thursday, October 16, 2014

Махатма Ганди о действенности молчания / Zen Sayings – day by day, Mahatma Gandhi

источник: Zen Sayings – day by day, будет обновляться

Пользоваться тем, что необходимо — полезно; иметь что-либо сверх этого — обременять себя.
Перегружая желудок — навлекаешь медленную смерть.

*
Каждый должен обрести мир внутри себя. Чтобы быть подлинным, покой не должен зависеть от внешних обстоятельств.

*
Неразумный человек, даже если он любит цитировать священные тексты, но не следует им на практике, подобен пастуху, подсчитывающему чужих коров. Он не попутчик в праведной жизни.

*
Сила не в физических способностях. Она заключена в несгибаемой воле.

*
Неразумно быть слишком уверенным в собственной мудрости. Полезно помнить, что и сильнейший может ослабеть, а мудрейший — ошибиться.

*
Трусливый не способен проявлять любовь, это исключительное право храброго.

*
Любовь — самая мощная в мире сила, и в то же время самая смиренная.

*
В тишине душа обретает путь при более ясном свете. Всё неуловимое и обманчивое распадается в хрустальной ясности. Наша жизнь — тяжкий поиск Истины.

*
Человек — продукт своих мыслей. Чтó он думает, тем он и становится.

*
Для истинного художника прекрасно только то лицо, которое, независимо от наружности, сияет внутренняя Правда души.

*
Наше величие, как людей, состоит не столько в способности переделать мир (таков миф ядерного века), сколько в умении измениться самим.

*
Следуя принципу «око за око» в итоге сделаешь весь мир слепым.


*
Ненасилие и истина — неразделимы и предполагают одно другую. Нет Бога выше, чем Истина.

Действенность тишины

Мне часто приходила мысль, что искатель истины должен быть молчалив.
Я знаю чудесную действенность тишины. В Южной Африке я посетил монастырь траппистов. Это было прекрасное место. Большинство его обитателей несли обет молчания. Я спросил отца-настоятеля о мотивах этого поведения, и он ответил, что они очевидны:
«Мы, люди — слабые создания. Очень часто мы не понимаем, чтó говорим. Если мы хотим услышать тихий спокойный голос, который звучит внутри каждого из нас, нам следует замолчать, иначе мы его просто не расслышим за собственным беспрестанным говором».
Я понял этот бесценный урок. Я знаю секрет молчания.

Опыт научил меня тому, что тишина — это часть духовной дисциплины приверженца истины.
Склонность преувеличивать, замалчивать или искажать истину, преднамеренно или нет — такова природная слабость человека. Молчание необходимо для её преодоления. Немногословный человек едва ли склонен к бездумной речи; он взвешивает каждое слово.

Молчание с зашитым ртом — не тишина. С таким же успехом можно просто прикусить язык, но и это не будет тишиной. Молчалив тот, кто, имея возможность говорить, не произносит ни единого бесполезного слова.

«День молчания» — религиозный обет Ганди, исполнявшего его по понедельникам. 
На фото один из таких дней.

Тишина стала теперь для меня и физической, и духовной необходимостью. Сначала она помогала избавиться от ощущения напряжения. Потом мне понадобилось время для писания. Однако после того, как я практиковал молчание в течение некоторого времени, я заметил его духовную пользу. Мой ум вдруг пронзило понимание, что именно в это время я могу наилучшим образом общаться с Богом. И сейчас я чувствую свою естественную предрасположенность к молчанию и тишине.

Молитва служит для почитания Бога, для очищения сердца, и её можно возносить, даже соблюдая молчание.
Поскольку я верю, что тихая молитва гораздо более мощная сила, чем любое другое действие, в моей беспомощности я непрестанно молюсь с верой в то, что молитва чистого сердца никогда не остается без ответа.

источник: Efficacy of Silence (From the book "Mind of Mahatma Gandhi")

Перевод – Е. Кузьмина © http://elenakuzmina.blogspot.com/

см. также

Saturday, October 04, 2014

Вы непременно умрете / You Are Going to Die - By Tim Kreider

источник: You Are Going to Die - By Tim Kreider

Автор - Тим Крейдер, январь 2013 года

Мы с сестрой недавно посетили пенсионный поселок [центр совместного проживания для пенсионеров, как правило предоставляющий возможность отдельного или совместного проживания и предусматривающий оказание услуг по уходу и некоторой медицинской помощи на территории центра - Е.К.] – мама объявила, что переезжает туда.
Мне случалось бывать в унылых медицинских заведениях для престарелых, где не было ни единого человека в здравом уме и твердой памяти, и где мне из вежливости приходилось подавлять порыв к бегству. Но здесь было совсем другое. Это весьма симпатичный современный комплекс, расположенный в бывшем здании семинарии: индивидуальные кондоминиумы с просторными кухнями и солнечными комнатами, с модными ресторанчиками, кафе-гриль, закусочными, спортивно-оздоровительным центром, концертным залом, библиотекой, комнатой для занятий творчеством, парочкой салонов красоты, банком, а также богато украшенной часовней из итальянского мрамора. По подземным коридорам и застекленным переходам можно перемещаться из одного здания комплекса в другое, никогда не выходя наружу. Мама описала это: «Как студенческое общежитие, только парни не такие привлекательные».

И все же я провел бóльшую часть этого дня, стараясь удержаться от слез.

Во времена любых масштабных житейских кризисов, друзья и родственники толпятся вокруг и навязывают вам фальшивые эмоции соответствующие ситуации. «Это так замечательно!» – говорили все о мамином решении перебраться в заведение с услугами по уходу и медицинской помощью. «Впечатляет, что она сама приняла решение». Все делятся своими историями о собственных 90-летних родителях, которые непреклонно вцеплялись в обветшалые, продуваемые сквозняками дома, отказываясь переехать, пока их не вынуждал к этому инсульт или перелом бедра. «Ты должен чувствовать облегчение и благодарность». «Ей там будет гораздо лучше». Властное единодушие этого хора убеждает меня, что подлинная его цель – не убеждать, но замалчивать, отрицать наиболее очевидное и естественное чувство, соответствующее данному случаю, и чувство это – грусть.

Знаю, моя грусть исключительно эгоистична. Друзья правы, это была мамина идея, она ожидает переезда, и ей действительно там будет лучше. Но также это означает утрату фермерского дома, который мой отец купил в 1976 году, где выросли мы с сестрой, где в 1991 году умер отец. Мы потеряем наш старый номер телефона, тот, который был у нас со времен администрации президента Форда [38-й президент США, с 1974 по 1977 годы] и который я помню как мое собственное второе имя. Как бы редко я ни бывал там, это то место на планете, где я чувствую себя дома, место, куда я всегда возвращался, если взрослая жизнь шла прахом. Я не отдавал себе отчета (пока меня не лишили этого насильно), что я питал надежду: в один прекрасный день, когда всё это сумасшедшее приключение закончится, мне – снова девять, и я сижу за обеденным столом с мамой, отцом и сестрой. И еще глубже, за всем этим, несмотря на мои 45 лет, таится иррациональный детский страх: Кто же будет обо мне заботиться? Помню, мама говорила мне, что когда умерла её мать (моей маме было тогда за 40), ее первой мыслью было: Я сирота.

Множество людей до меня причитали о том, что мы в наших промышленно-развитых странах, считаем стариков непродуктивными работниками или отработанным материалом, и запираем их подальше в специальные заведения, вместо того, чтобы проявить привязанность и долг и забрать их в свой дом. Бóльшая часть этой критики направлена против равнодушия и жестокости, которые демонстрирует общество в отношении пожилых людей. Меня больше интересует то, что делается в результате этого с нами самими.

Изолирование старых и больных дает ход фантазии (столь же безосновательной, как и нескончаемый рост капитализма) о вечной юности и здоровье, при которых старость может показаться необъяснимо неудачно избранным стилем жизни. Вроде употребления низкокачественной пищи или покупки микроавтобуса, — что-то, чего можно избежать, если вы получили хорошее образование или достаточно толковый человек со вкусом. Так что когда без малейшей вины с вашей стороны ваше зрение делается неясным и вы не можете больше есть всё, что хотите, без последствий, и похмелье длится по несколько дней — вы чувствуете, что вас ограбили, вас обманули. Старение кажется абсурдно незаслуженным. Словно должен быть кто-то, на кого можно подать судебный иск.

В кино или по телевизору не увидишь много старых или немощных людей. Мы любим взрывную кровопролитную экранную смерть, но гораздо менее очарованы её медленной, унылой, седой, страдающей недержанием стороной. Старение и смерть — стеснительные медицинские состояния, наподобие геморроя или экземы; лучше всего когда они вне поля зрения. Те, кто перенес серьезную болезнь или рану, описывают, что став больными или нетрудоспособными, они оказывались замкнутыми в другом мире, мире немощных, невидимом для остальных. Денис Джонсон (Denis Johnson) в книге «Сын Иисуса» (“Jesus’ Son”) пишет: «Ты и я не знаем об этих болезнях, пока не заразимся ими. В таком случае нас тоже уберут с глаз долой».

Мой отец умер дома, в комнате, которая когда-то была моей детской спальней. Ему, во всяком случае, в этом, повезло. Теперь почти все умирают в больницах, даже если ни один человек этого не хочет, — поскольку ко времени нашего умирания принятие всех решений отнято у нас здоровыми, и эти здоровые не знают жалости. Конечно, для госпитализации больных и старых у нас есть веские основания (более качественный уход, болеутоляющие). Но я думаю, что мы также изолируем пожилых из нашего общества потому, что мы их боимся, как будто возраст может быть заразным. И оказывается, он таков и есть.

Исходя из всех впитанных нами историй, мы смутно воображаем, что наша жизнь примет облик повествования — той классической аристотелевской диаграммы, с нарастанием активности (борьба и отступления), высшей точкой (счастливый брак, профессиональный успех), и кратким приятным исходом (отдых с семьей и друзьями, с воспоминаниями добрых старых времен на крылечке чего-нибудь красивого).
Но жизнь — не в форме истории. Это растянутая и сплющенная колоколообразная кривая, с изнуренным, разочаровывающим спадом, таким же длительным, как и её начало. Друзья рассказывали, что видели своих родителей утрачивавшими физические способности одну за другой, в примерно обратном порядке, чем приобретали их когда-то дети.

Другая иллюзия, от которой мы, кажется, не в силах отказаться (отчасти потому, что, поддерживая и питая их, процветают крупные и богатые индустрии), состоит в том, будто имея достаточно денег и информации мы сможем контролировать, каким образом нам самим стариться и умирать. Но один из главных аспектов старения – это утрата контроля. Даже люди, имеющие средства на организацию своего комфортного старения могут умирать в агонии и унижении, бессвязно бормоча, словно младенцы, забывая собственных детей, лишенные всего. Смерть во многом подобна рождению (к коему люди также готовятся при помощи книг, курсов и специалистов) — у каждого она своя, для одних сравнительно быстрая и безболезненная, для других длительная и травмирующая, но у всех — неряшливая, грязная, неприятная, и мало что можно сделать, чтобы к ней подготовиться.

Я не пытаюсь романтизировать красоту остеопороза, мудрость болезни Альцгеймера или благородство недержания. Больше одного старого человека наказывали мне: «Не становись старым». Кажется, они не шутили. Я не говорю про Обучение на Основе Бесценного жизненного опыта наших стариков, и даже не предлагаю принимать неизбежное с изящным достоинством. Я целиком за яростный протест против умирания, и если когда-нибудь разработают ДНК омоложения или какую-то иную продлевающую жизнь методику, я лично буду рвать когтями, душить и дурачить на моем пути Уоррена Баффета, Руперта Мердока и любое количество других дряхлых миллиардеров, чтобы оказаться в очереди первым.

Но у нас нет выбора. В данный момент ты самый старый за всю твою предыдущую жизнь, и самый молодой на весь оставшийся период. Уровень смертности держится на скандальных 100 процентах. Притворяться, что смерти можно бесконечно избегать при помощи «горячей йоги», аглютеновой диеты, антиокислителей или просто отказываясь думать о ней – трусливое отрицание. «Навстречу, всегда навстречу, — вот единственный способ пробиться!», — писал Джозеф Конрад в «Тайфуне».
«Навстречу». Он говорил не только о штормах.

Вчера мама прислала мне стихотворение, которое она впервые прочла в колледже: «Мать — сыну» (Mother to Son) Лэнгстона Хьюза (Langston Hughes). Она говорит, что до сих пор помнит, где находилась (в своей комнате общежития Гошен Коллежда), когда наткнулась на это стихотворение в книге по американской литературе. Несмотря на название, текст этот не растиражирован открытками «Холмарк».

Жизнь для меня была не лестницей хрустальной. Стихотворение говорит, что жизнь — это не повествование, не приключения, не путешествия ради самопознания; это — изнурительный труд, долгая утомительная ходьба. Оно приказывает нам продолжать идти, не сметь сдаваться, несмотря ни на что. Потому что я твоя мать, вот почему.

Перевод – Е. Кузьмина © http://elenakuzmina.blogspot.com/

Thursday, September 25, 2014

Эти шрамы создают великих бодхисаттв*/ Those scars make some great bodhisattvas

источник: Those scars make some great bodhisattvas

*Бодхисаттва (пали, санскр. – «cущество, стремящееся к просветлению»), в традиционном буддизме и буддизме Махаяны лицо, принявшее решение стать буддой, чтобы достичь нирваны и помочь другим существам выйти из безначальных перерождений (реинкарнаций) и страданий. (статья)

Всё мою извращенную карму
От безначальной алчности, ненависти и заблуждений,
Рожденных телом, речью и умом
Теперь я признаю всецело.

Почему мир так жесток?
Потому что каждый бодхисаттва искорёжен и покрыт шрамами. Без боли и мучений не было бы стимула укротить пламя сансары.

Я много раз оглядывался на собственную жизнь с глубоким сожалением, зная, что я причинил боль тем, кого любил; зная, что я помог создать такой мир, в каком мы живем.
Иногда, теряя бдительность, я всё еще продолжаю пособничать созданию этого мира.
Мира, беспощадного в своей жестокости. Мира, где правит насилие, угрожая выживанию каждого живого существа. Мира, где мы вынуждены запирать дома и машины, потому что едва ли можем кому-то доверять.
И всё же...
Надежда не утрачена окончательно.
Если каждый из нас обдумает положение, в котором оказался в настоящий момент, то все мы увидим, что каждый хочет жить в мире, отличающемся от этого. Тщательно рассмотрев этот вопрос, мы выясним, что, прежде всего, мы сами должны измениться. Чтобы появилась надежда, именно мы должны относиться к миру иначе.

Если вас постигнет новая боль, еще одно страдание – знайте, что на свете есть много таких, как вы: людей, которым не всё равно, которые хотят создать лучший мир. Вы не одиноки в своем, кажущимся неосуществимым, устремлении.
При условии, что вы станете оплотом доверия, другие люди тоже будут заслуживать доверия. Если только вы сами откажетесь от насилия, вы поможете остановить насилие на планете.
Наше человеческое оправдание, наше признание этой древней, искореженной кармы – непрерывная бдительность, важнейшая составляющая всех наших повседневных поступков. Когда с вами поступают несправедливо и причиняют боль, вспоминайте все те случаи, когда вы сами обижали и причиняли боль другим. Всё не так уж беспорочно! Мы спрашиваем: ну почему, за что именно я? Но это бессмысленный вопрос, если не спрашивать: ну за что, почему они?

«Многие из нас выбирают путь просветления. Мы жаждем избавиться от эгоизма посредством некоего мистического слияния со всем сущим. Но это мгновение прозрения (когда мы наконец узрели всю картину, ощутили свое место в космической паутине) может оказаться разрушительным переживанием, от которого нам никогда вполне не оправиться.

Сострадание – это больно. Когда чувствуешь свою связь со всем вокруг, то одновременно чувствуешь и ответственность за всё окружающее. И не можешь отвернуться и убежать. Твоя судьба тесно связана с судьбами остальных. Ты должен научиться либо нести на себе Вселенную, либо быть раздавленным ею. Нужно стать сильным настолько, чтобы полюбить этот мир, но также достаточно свободным [пустотным], чтобы смело взглянуть в лицо самым страшным ужасам этого мира.

Искать просветления означает искать полного уничтожения, возрождения, освобождения от бремени. Нужно быть готовым затронуть и быть затрагиваемым всем без исключения, в небесах и преисподней.

Я един со Вселенной, и это больно».
Эндрю Бойд (Andrew Boyd, source)

Если вы осознаёте, что мир есть страдание, и что вы сами составляете часть этой реальности, то у вас возникает стремление помочь облегчить боль всех вовлеченных. Внимательно выслушайте тех, кто в этом нуждается. Поддержите тех, кого постигло несчастье. Не надо усложнять, делаясь слишком философичным или экзистенциальным. Всё очень просто – это практика даяния.
Как только вы осознали свою роль во всей этой людской трагедии, вы искренне, из глубины сердца хотите перестать быть причиной чьей-либо боли. Мы неизбежно будем иногда терпеть неудачи, поддаваясь нашему эгоизму или жадности. Но мы можем осознавать это, отдавать себе в этом отчет, снова и снова. Мы можем практиковать умеренность и смирение, пытаться исправиться, снова, и снова, и снова.

Четыре Великих Обета:
Пусть живые существа неисчислимы — я клянусь освободить их;
пусть заблуждения нескончаемы — я клянусь погасить их;
пусть реальность беспредельна — я клянусь постичь её;
пусть Путь просветления непревзойденный — я клянусь воплотить его.

Перевод – Е. Кузьмина © http://elenakuzmina.blogspot.com/

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...