Monday, October 27, 2014

Простота, работа, удовольствие: секреты долголетия Майи Хеллес/ Maia Helles: simplicity, work & enjoyment


My friend Maia from julia warr on Vimeo.


На фото: юная Майя с кошками - Майя в 2011 году, кадр из док/фильма

«Мой друг Майя»


Этот короткий документальный фильм (длительность 4 мин. 23 сек.) снят в 2011 году на Файер-Айленде [Fire Island, узкая песчаная отмель длиной около 50 км и общей площадью около 8 тыс. га, тянущаяся вдоль южного берега острова Лонг-Айленд, штат Нью-Йорк. Пляжи и множество загородных летних домиков. Место отдыха в мае - октябре].

Он раскрывает секрет вечной молодости Майи Хеллес (Maia Helles), балерины, родившейся в России в 1916 году.
Ей исполняется 95 лет, но Майя остается решительно независимой, подтянутой и здоровой, как не всякая 40-летняя.

Сняла фильм Джулия Ворр (Julia Warr), художница и режиссер из Бруклина. Она познакомилась с Майей в самолете четыре года назад, и мгновенно оценила полезность ежедневных упражнений, которые Майя, совместно со своей матерью разработала и усовершенствовала еще 60 лет назад, задолго до появления различных фитнес-классов.

На фото: Майя занимается под руководством своей матери, Файер-Айленд, 1959 год

Музыка к фильму Лолы Перрин (Music by Lola Perrin)

* * *
Мне очень понравился фильм.
Сцены, где Майя поливает растения в саду и делает упражнения (всё те же, что делает уже 60 лет), очень вдохновляют.
Но мой любимый момент – когда Майя надевает фартук и готовит обед.
«Немного зеленого и немного желтого», – слышим мы её голос, когда она выкладывает на тарелку тыкву и другие овощи.
Её стол убран просто и красиво. Полупрозрачную занавеску на двери развевает легкий бриз. Майя прихорашивается у зеркала в кухне, приводя в порядок волосы.

Думая о грядущей старости, наверное, каждая из нас была бы не против стать похожей на Майю: активная, деятельная, независимая, и, на мой взгляд, красивая. Но как этого достичь? Майя столь же щедра и мудра, сколь пластична и гибка, она делится с нами своим секретом долголетия в конце фильма: «Простота, работа, удовольствие», – говорит она.


На фото: Майя Хеллес и её дом

Мне еще далеко до 95 лет, но, наверное, пора проверить, сумею ли я прямо сейчас начать строить мою повседневную жизнь по совету Майи: простота, работа, радость. Сделать это привычкой, чтобы следовать бессознательно.
Начать сейчас, сегодня, создавать жизнь, которая приведет к такой старости – энергичной, деятельной и прекрасной. Пусть это будет так для каждого человека.
источник

На фото – Майя Хеллес (сидит, крайняя слева) на одном из своих уроков, с ученицами.
Фотография сделана 15 мая 1968 года для статьи под названием «Битва за линию талии началась»
("The Battle of the Waistline is on"), автор – Нэн Икерингилл (Nan Ickeringill).

На фото: 96-летняя Майя Хеллес в декабре 2012 года

* * *
Автор короткометражного фильма «Мой друг Майя» Джулия Ворр рассказывает (сайт JUiCYHEADS):

[Джулия Ворр (Julia Warr) – американо-британская художница, в 2012 году, после семи лет, вернулась в Лондон из Нью-Йорка].

– Я познакомилась с Майей четыре года назад. Cтиль, ритм её жизни восхитителен. Это, по её словам, жизнь, исполненная простоты, работы и удовольствия. Майя настолько поразила меня, что я почувствовала, что просто обязана снять фильм – после 15-летнего перерыва! До этого момента, в течение 15 лет, я занималась только рисованием.

На фото: дом Майи Хеллес, фрагмент

Как и многие люди моего возраста, я должна бы ежедневно заниматься физкультурой, но я этого не делала. Я то забывала, то была слишком занята, то, наоборот, переусердствовала и потягивала мышцы, даже на уроке йоги. Занятия бегом вызывали боль в спине. Я стала регулярной посетительницей физиотерапевта, по крайней мере раз в месяц.

Но с тех пор, как я начала упражняться по методу Майи Хеллес, я смогла самостоятельно разрешить все проблемы со здоровьем, будь то растяжение или любые другие болезненные ощущения. Регулярное выполнение изометрических упражнений (isometric exercises) и растяжек делает меня сильнее и выносливее для других любимых мною занятий: катания на лыжах и плавания; больше никаких растяжений мышц.

На фото: фрагмент дома Майи Хеллес

У меня дважды диагностировали рак груди, и я сумела победить болезнь.
Упражнения Майи Хеллес очень помогли против боли в верхней части спины – там, где имело место хирургическое вмешательство и остались шрамы на тканях.
Я бы хотела помочь другим женщинам с подобными проблемами, поэтому я делаю всё возможное для того, чтобы распространить эту информацию. Подозреваю, что тысячи женщин, сумевших победить рак груди, считают ежедневные боли в спине и руках неизбежными, просто терпят их – будучи благодарны за подаренную им жизнь.
Я считаю, мы заслуживаем большего.

Спасибо Майе, которая учит нас осознанно и ответственно относиться к собственному телу, к его ежедневным потребностям ради здоровья и хорошего самочувствия.
Я живу без боли... если только не пропускаю день-два изометрических упражнений и растяжек.


На фото: Майя и Джулия, автор фильма - встреча через год (Джулия теперь живет в Лондоне)

* * *
Сын Майи Боб прилетел в Нью-Йорк на прошлой неделе, и Джулия Ворр поговорила с ним немного о его матери Майе (источник):


«Прежде всего, на мой взгляд, Майю выделяет, отличает от других людей то, что, познакомившись с кем-либо, она немедленно выражает радость, хочет узнать об этом человеке побольше. Это такое инстинктивное признавание душой.
И на людей это очень действует, они невероятно тронуты, я сам видел: людей поражает подобное отношение. Её дух разбивает преграды, преодолевает барьеры. Думаю, молодым людям это очень нравится. Знаете, мир велик, и может быть довольно пугающим местом. Встретить кого-то столь пожилого, так расположенного к тебе – это замечательно.

Одна из особенностей, которыми обладает Майя – молодость духа. Она проявляется в её радостной готовности узнать, увидеть, чтó там, за углом; это взволнованное ожидание чего-то хорошего от нового дня. В мелочах, необязательно в чем-то существенном, в самом простом...»


Другие использованные источники: Facebook - My friend Maia; гугл+; 2; 3

Подбор материалов и перевод – Е. Кузьмина © http://elenakuzmina.blogspot.com/
Благодарность Lara C за заочное знакомство с Майей.

Sunday, October 26, 2014

В защиту загородного-сельского / In Defense of Rural - By Tim Kreider

Сейчас переезд в город не повод для похвальбы, а обычное дело; можно лишь стыдиться, что слишком медлили с этим. Но там, за городом, остается целый мир.

источник: In Defense of Rural
Автор – Тим Крейдер, апрель 2013

Когда моего отца охватила идея всем нам переехать из пригорода на ферму, я голосовал против. В 9-летнем возрасте я считал себя горожанином, утонченным интеллектуалом. Я был одним из ребят, генетически предрасположенных убраться ко всем чертям из родного города в возрасте 18 лет и провести остаток жизни в самом крупном из доступных мне городов, посещая музеи, фестивали арт-хаусного кино, попивая девятидолларовое пиво и возвращаясь домой только на каникулы.
Фраза из «Звездных войн» «Просто Люк не фермер, Оуэн»* резонировала во мне.
[*«Просто Люк не фермер, Оуэн, — твердо сказала тетушка Беру. — Он никогда не будет им, сколько бы ты ни старался сделать его фермером» - Е.К.].
Герои фильмов из моего детства бросали скучный плоский черно-белый Канзас ради мест волнующих и опасных, вроде Изумрудного города. Мне мало улыбалось считать себя какой-то деревенщиной с застрявшей между зубов травинкой вида тимофеевка луговая.

Но, как и в случае многих праздных рассуждений отца, всплывавших в качестве отдаленных перспектив, это был уже свершившийся факт. Без моего ведома, в течение последних семи лет отец объезжал сельские просторы в поисках идеального места для нашей семьи. И наконец он нашел его в образе фермы площадью в 70 акров на севере штата Мэриленд, с каменным домом, 1800-го года постройки.

Я до сих пор храню копию рекламы этой фермы [датированную 1975 годом - Е.К.]; она гласит, что данная собственность «располагает потенциалом подлинной достопримечательности», каковой мои родители и оставят её сорок лет спустя.

Однако нынче почти каждый американец сбежал в город. Центральные земли беспорядочно замусорены отшелушившимися скорлупками небольших городков, в которых создается впечатление, что всех жителей моложе 50 лет унесла некая загадочная эпидемия. Том Вилсэк (Tom Vilsack), глава департамента сельского хозяйства, недавно отправился в рекламный тур, провозглашая деревенскую Америку «менее и менее существенной» сейчас, когда Штаты преобразовались в Информационную Экономику, массово производящую жизненно необходимые фотографии кошечек и порнографию.
Я – исполненная энтузиазма часть этой проблемы.
В конце концов я перебрался в самый большой, самый космополитический город из всех, предлагаемых Восточным побережьем. Но до того я провел годы, сформировавшие мою личность, на ферме, превратившей меня в нечто более утонченное и хрупкое, одновременно ограждая от топорной, примитивной, какофонической культуры, в которую я погрузился, став взрослым, и делая меня в ней отщепенцем.
Само по себе это напоминало получение домашнего образования под руководством религиозных родителей или посещение колледжа Святого Иоанна для изучения Великих книг, чтобы впоследствии оказаться ввергнутым в выгребную яму временных работ, спортивных баров и Ютьюба.

Взросление на той ферме привило мне потребность в просторе, уединении и тишине, а также позволило расти чудным и склонным к самоанализу.
Я любил стоять на лужайке перед домом ночью, под созвездиями, высматривая НЛО, ожидая и надеясь, что один из них заберет меня с собой.
В сумерках стоял я, неотрывно глядя на кипарис на горизонте. По мере сгущения сумерек слабеющий свет и мерцающий воздух делали это дерево жутковато похожим на фигуру в плаще. Она неслась мне навстречу, все ближе и ближе, так никогда и не настигая меня, — покуда, испугавшись, я не удирал в дом.
Ночами я, бывало, стоял на ветви ныне исчезнувшего дерева, произнося собственное имя, снова и снова, делаясь пугающе самосознающим, и раздумывая, кто был тот, кто говорил и кто был тот, кто слушал, — пока, снова испугавшись, не удирал в дом.
Помню, как долго и пристально глядел я на полосу деревьев вдали, за пастбищем, чувствуя странное, безудержное влечение к позабытому чему-то, что Клайв С. Льюис называл Радостью.

Самым главным, наверное, было то, что мне была дарована редкая роскошь принимать красоту как нечто само собой разумеющееся. Когда я рос, я ел сладкие пирожки «Поп-тарт» и хрустящее печенье, глядя за окно кухни на раскинувшиеся холмы и леса, на ручьи, на осенние краски и утренний туман. Я видел склонившегося через изгородь белохвостого оленя, слышал ястребов, перекрикивавшихся в небе, и с осторожностью делал снимки черепах в пруду. Однажды вечером, когда родителей не было дома, бледно-зеленая сатурния луна влетела в мое окно и носилась по спальне, пока я не выгнал её подушкой.
Летними ночами я любил через лужайку перед домом выйти к старой каменной стене, и увидеть такое множество светлячков, поблескивающих на лужайке, что это зрелище напоминало замедленную киносъемку из жизни звезд. Я думал: если бы такое увидели инопланетяне, они бы решили, что это, наверное, одна из прекраснейших планет нашей галактики.

Является ли нехватка очарования в повседневной городской жизни 21-го века неизбежным побочным эффектом индустриализации, или чего-то более коварного и извращенного, — того, что Генри Менкен называл «страстью американцев к отвратительному»?
Порой я воображал мой поход во имя героической и обреченной на неудачу защиты Красоты: отсиживаюсь в одиночку в нашем фермерском доме, вооружившись винтовкой против целой фаланги вторгающийся бульдозеров...
Реальность более постыдна.
Моя мать, прожив здесь последние 20 лет в одиночестве, наконец продает эту собственность. Моя сестра с мужем имеют работы и детей-школьников в другом городе и не хотят переезжать. Некоторое время я бессмысленно изводил себя воображаемыми картинами: я возвращаюсь, принимаю дом во владение, становлюсь Джентльменом Фермером и пишу.
Но правда в том, что дом слишком велик для меня, слишком дорого стоит, требует слишком много труда.
Я ненавижу управлять и организовывать; мне нравится жить в квартире, где, если что-то пошло не так, можно вызвать кого-нибудь и пожаловаться. (Я взбодрился, когда узнал, что Монтень тоже был равнодушен к управлению собственным поместьем, постоянно откладывая починку и оставляя строительные проекты незавершенными). Вместо этого у меня есть в Чесапикском заливе на участке в два акра полуразвалившаяся хижина, которой моя стратегия содержания и техобслуживания, основанная на невмешательстве, причиняет менее катастрофический ущерб.

Я тот, кем мне помогла сделаться ферма: лентяй и мечтатель. Даже самоубийственная и тупиковая моя фантазия оказалась ненужной: наша ферма – часть земельного треста, который помог создать мой отец, она защищена от разделения или застроек. Мне говорили, что несколько предполагаемых покупателей выразили сомнения относительно того, что в доме всего две ванные комнаты. Некоторые люди смотрят на ветхий дом и заросший участок и видят дом, «достопримечательность»; другие снисходят до мимолетного видения рая на земле и спрашивают: «А где здесь сортир?».


Теперь, когда моя мать перебралась в жилой комплекс для престарелых, я способен понять чувства изгнанников к их родной земле: ты никогда не уезжаешь совсем.
Эту ферму посещали привидения. Дому более двухсот лет, и немало людей, должно быть, умирали в его комнатах. Там похоронены славные собаки, а также любимый кот нашего детства по кличке Мяу, и даже коза, которая нечаянно повесилась.
Однажды ночью, когда я был подростком, и мы с мамой были в доме одни, она клялась, что слышит тихую игру на пианино, хотя радио было выключено. Когда домой вернулся отец, он терпеливо растолковал матери всё о слуховых галлюцинациях. Это стало семейной историей и внутрисемейной шуткой — мы посмеивались над мамой с её музыкальной галлюцинацией.
Годы спустя, когда отец умирал в спальне наверху, а мать сидела рядом с ним, он спросил, кто это играет внизу на пианино.

Перевод – Е. Кузьмина © http://elenakuzmina.blogspot.com/

Thursday, October 16, 2014

Махатма Ганди о действенности молчания / Zen Sayings – day by day, Mahatma Gandhi

источник: Zen Sayings – day by day, будет обновляться

Пользоваться тем, что необходимо — полезно; иметь что-либо сверх этого — обременять себя.
Перегружая желудок — навлекаешь медленную смерть.

*
Каждый должен обрести мир внутри себя. Чтобы быть подлинным, покой не должен зависеть от внешних обстоятельств.

*
Неразумный человек, даже если он любит цитировать священные тексты, но не следует им на практике, подобен пастуху, подсчитывающему чужих коров. Он не попутчик в праведной жизни.

*
Сила не в физических способностях. Она заключена в несгибаемой воле.

*
Неразумно быть слишком уверенным в собственной мудрости. Полезно помнить, что и сильнейший может ослабеть, а мудрейший — ошибиться.

*
Трусливый не способен проявлять любовь, это исключительное право храброго.

*
Любовь — самая мощная в мире сила, и в то же время самая смиренная.

*
В тишине душа обретает путь при более ясном свете. Всё неуловимое и обманчивое распадается в хрустальной ясности. Наша жизнь — тяжкий поиск Истины.

*
Человек — продукт своих мыслей. Чтó он думает, тем он и становится.

*
Для истинного художника прекрасно только то лицо, которое, независимо от наружности, сияет внутренняя Правда души.

*
Наше величие, как людей, состоит не столько в способности переделать мир (таков миф ядерного века), сколько в умении измениться самим.

*
Следуя принципу «око за око» в итоге сделаешь весь мир слепым.


*
Ненасилие и истина — неразделимы и предполагают одно другую. Нет Бога выше, чем Истина.

Действенность тишины

Мне часто приходила мысль, что искатель истины должен быть молчалив.
Я знаю чудесную действенность тишины. В Южной Африке я посетил монастырь траппистов. Это было прекрасное место. Большинство его обитателей несли обет молчания. Я спросил отца-настоятеля о мотивах этого поведения, и он ответил, что они очевидны:
«Мы, люди — слабые создания. Очень часто мы не понимаем, чтó говорим. Если мы хотим услышать тихий спокойный голос, который звучит внутри каждого из нас, нам следует замолчать, иначе мы его просто не расслышим за собственным беспрестанным говором».
Я понял этот бесценный урок. Я знаю секрет молчания.

Опыт научил меня тому, что тишина — это часть духовной дисциплины приверженца истины.
Склонность преувеличивать, замалчивать или искажать истину, преднамеренно или нет — такова природная слабость человека. Молчание необходимо для её преодоления. Немногословный человек едва ли склонен к бездумной речи; он взвешивает каждое слово.

Молчание с зашитым ртом — не тишина. С таким же успехом можно просто прикусить язык, но и это не будет тишиной. Молчалив тот, кто, имея возможность говорить, не произносит ни единого бесполезного слова.

«День молчания» — религиозный обет Ганди, исполнявшего его по понедельникам. 
На фото один из таких дней.

Тишина стала теперь для меня и физической, и духовной необходимостью. Сначала она помогала избавиться от ощущения напряжения. Потом мне понадобилось время для писания. Однако после того, как я практиковал молчание в течение некоторого времени, я заметил его духовную пользу. Мой ум вдруг пронзило понимание, что именно в это время я могу наилучшим образом общаться с Богом. И сейчас я чувствую свою естественную предрасположенность к молчанию и тишине.

Молитва служит для почитания Бога, для очищения сердца, и её можно возносить, даже соблюдая молчание.
Поскольку я верю, что тихая молитва гораздо более мощная сила, чем любое другое действие, в моей беспомощности я непрестанно молюсь с верой в то, что молитва чистого сердца никогда не остается без ответа.

источник: Efficacy of Silence (From the book "Mind of Mahatma Gandhi")

Перевод – Е. Кузьмина © http://elenakuzmina.blogspot.com/

см. также

Saturday, October 04, 2014

Вы непременно умрете / You Are Going to Die - By Tim Kreider

источник: You Are Going to Die - By Tim Kreider

Автор - Тим Крейдер, январь 2013 года

Мы с сестрой недавно посетили пенсионный поселок [центр совместного проживания для пенсионеров, как правило предоставляющий возможность отдельного или совместного проживания и предусматривающий оказание услуг по уходу и некоторой медицинской помощи на территории центра - Е.К.] – мама объявила, что переезжает туда.
Мне случалось бывать в унылых медицинских заведениях для престарелых, где не было ни единого человека в здравом уме и твердой памяти, и где мне из вежливости приходилось подавлять порыв к бегству. Но здесь было совсем другое. Это весьма симпатичный современный комплекс, расположенный в бывшем здании семинарии: индивидуальные кондоминиумы с просторными кухнями и солнечными комнатами, с модными ресторанчиками, кафе-гриль, закусочными, спортивно-оздоровительным центром, концертным залом, библиотекой, комнатой для занятий творчеством, парочкой салонов красоты, банком, а также богато украшенной часовней из итальянского мрамора. По подземным коридорам и застекленным переходам можно перемещаться из одного здания комплекса в другое, никогда не выходя наружу. Мама описала это: «Как студенческое общежитие, только парни не такие привлекательные».

И все же я провел бóльшую часть этого дня, стараясь удержаться от слез.

Во времена любых масштабных житейских кризисов, друзья и родственники толпятся вокруг и навязывают вам фальшивые эмоции соответствующие ситуации. «Это так замечательно!» – говорили все о мамином решении перебраться в заведение с услугами по уходу и медицинской помощью. «Впечатляет, что она сама приняла решение». Все делятся своими историями о собственных 90-летних родителях, которые непреклонно вцеплялись в обветшалые, продуваемые сквозняками дома, отказываясь переехать, пока их не вынуждал к этому инсульт или перелом бедра. «Ты должен чувствовать облегчение и благодарность». «Ей там будет гораздо лучше». Властное единодушие этого хора убеждает меня, что подлинная его цель – не убеждать, но замалчивать, отрицать наиболее очевидное и естественное чувство, соответствующее данному случаю, и чувство это – грусть.

Знаю, моя грусть исключительно эгоистична. Друзья правы, это была мамина идея, она ожидает переезда, и ей действительно там будет лучше. Но также это означает утрату фермерского дома, который мой отец купил в 1976 году, где выросли мы с сестрой, где в 1991 году умер отец. Мы потеряем наш старый номер телефона, тот, который был у нас со времен администрации президента Форда [38-й президент США, с 1974 по 1977 годы] и который я помню как мое собственное второе имя. Как бы редко я ни бывал там, это то место на планете, где я чувствую себя дома, место, куда я всегда возвращался, если взрослая жизнь шла прахом. Я не отдавал себе отчета (пока меня не лишили этого насильно), что я питал надежду: в один прекрасный день, когда всё это сумасшедшее приключение закончится, мне – снова девять, и я сижу за обеденным столом с мамой, отцом и сестрой. И еще глубже, за всем этим, несмотря на мои 45 лет, таится иррациональный детский страх: Кто же будет обо мне заботиться? Помню, мама говорила мне, что когда умерла её мать (моей маме было тогда за 40), ее первой мыслью было: Я сирота.

Множество людей до меня причитали о том, что мы в наших промышленно-развитых странах, считаем стариков непродуктивными работниками или отработанным материалом, и запираем их подальше в специальные заведения, вместо того, чтобы проявить привязанность и долг и забрать их в свой дом. Бóльшая часть этой критики направлена против равнодушия и жестокости, которые демонстрирует общество в отношении пожилых людей. Меня больше интересует то, что делается в результате этого с нами самими.

Изолирование старых и больных дает ход фантазии (столь же безосновательной, как и нескончаемый рост капитализма) о вечной юности и здоровье, при которых старость может показаться необъяснимо неудачно избранным стилем жизни. Вроде употребления низкокачественной пищи или покупки микроавтобуса, — что-то, чего можно избежать, если вы получили хорошее образование или достаточно толковый человек со вкусом. Так что когда без малейшей вины с вашей стороны ваше зрение делается неясным и вы не можете больше есть всё, что хотите, без последствий, и похмелье длится по несколько дней — вы чувствуете, что вас ограбили, вас обманули. Старение кажется абсурдно незаслуженным. Словно должен быть кто-то, на кого можно подать судебный иск.

В кино или по телевизору не увидишь много старых или немощных людей. Мы любим взрывную кровопролитную экранную смерть, но гораздо менее очарованы её медленной, унылой, седой, страдающей недержанием стороной. Старение и смерть — стеснительные медицинские состояния, наподобие геморроя или экземы; лучше всего когда они вне поля зрения. Те, кто перенес серьезную болезнь или рану, описывают, что став больными или нетрудоспособными, они оказывались замкнутыми в другом мире, мире немощных, невидимом для остальных. Денис Джонсон (Denis Johnson) в книге «Сын Иисуса» (“Jesus’ Son”) пишет: «Ты и я не знаем об этих болезнях, пока не заразимся ими. В таком случае нас тоже уберут с глаз долой».

Мой отец умер дома, в комнате, которая когда-то была моей детской спальней. Ему, во всяком случае, в этом, повезло. Теперь почти все умирают в больницах, даже если ни один человек этого не хочет, — поскольку ко времени нашего умирания принятие всех решений отнято у нас здоровыми, и эти здоровые не знают жалости. Конечно, для госпитализации больных и старых у нас есть веские основания (более качественный уход, болеутоляющие). Но я думаю, что мы также изолируем пожилых из нашего общества потому, что мы их боимся, как будто возраст может быть заразным. И оказывается, он таков и есть.

Исходя из всех впитанных нами историй, мы смутно воображаем, что наша жизнь примет облик повествования — той классической аристотелевской диаграммы, с нарастанием активности (борьба и отступления), высшей точкой (счастливый брак, профессиональный успех), и кратким приятным исходом (отдых с семьей и друзьями, с воспоминаниями добрых старых времен на крылечке чего-нибудь красивого).
Но жизнь — не в форме истории. Это растянутая и сплющенная колоколообразная кривая, с изнуренным, разочаровывающим спадом, таким же длительным, как и её начало. Друзья рассказывали, что видели своих родителей утрачивавшими физические способности одну за другой, в примерно обратном порядке, чем приобретали их когда-то дети.

Другая иллюзия, от которой мы, кажется, не в силах отказаться (отчасти потому, что, поддерживая и питая их, процветают крупные и богатые индустрии), состоит в том, будто имея достаточно денег и информации мы сможем контролировать, каким образом нам самим стариться и умирать. Но один из главных аспектов старения – это утрата контроля. Даже люди, имеющие средства на организацию своего комфортного старения могут умирать в агонии и унижении, бессвязно бормоча, словно младенцы, забывая собственных детей, лишенные всего. Смерть во многом подобна рождению (к коему люди также готовятся при помощи книг, курсов и специалистов) — у каждого она своя, для одних сравнительно быстрая и безболезненная, для других длительная и травмирующая, но у всех — неряшливая, грязная, неприятная, и мало что можно сделать, чтобы к ней подготовиться.

Я не пытаюсь романтизировать красоту остеопороза, мудрость болезни Альцгеймера или благородство недержания. Больше одного старого человека наказывали мне: «Не становись старым». Кажется, они не шутили. Я не говорю про Обучение на Основе Бесценного жизненного опыта наших стариков, и даже не предлагаю принимать неизбежное с изящным достоинством. Я целиком за яростный протест против умирания, и если когда-нибудь разработают ДНК омоложения или какую-то иную продлевающую жизнь методику, я лично буду рвать когтями, душить и дурачить на моем пути Уоррена Баффета, Руперта Мердока и любое количество других дряхлых миллиардеров, чтобы оказаться в очереди первым.

Но у нас нет выбора. В данный момент ты самый старый за всю твою предыдущую жизнь, и самый молодой на весь оставшийся период. Уровень смертности держится на скандальных 100 процентах. Притворяться, что смерти можно бесконечно избегать при помощи «горячей йоги», аглютеновой диеты, антиокислителей или просто отказываясь думать о ней – трусливое отрицание. «Навстречу, всегда навстречу, — вот единственный способ пробиться!», — писал Джозеф Конрад в «Тайфуне».
«Навстречу». Он говорил не только о штормах.

Вчера мама прислала мне стихотворение, которое она впервые прочла в колледже: «Мать — сыну» (Mother to Son) Лэнгстона Хьюза (Langston Hughes). Она говорит, что до сих пор помнит, где находилась (в своей комнате общежития Гошен Коллежда), когда наткнулась на это стихотворение в книге по американской литературе. Несмотря на название, текст этот не растиражирован открытками «Холмарк».

Жизнь для меня была не лестницей хрустальной. Стихотворение говорит, что жизнь — это не повествование, не приключения, не путешествия ради самопознания; это — изнурительный труд, долгая утомительная ходьба. Оно приказывает нам продолжать идти, не сметь сдаваться, несмотря ни на что. Потому что я твоя мать, вот почему.

Перевод – Е. Кузьмина © http://elenakuzmina.blogspot.com/

Thursday, September 25, 2014

Эти шрамы создают великих бодхисаттв*/ Those scars make some great bodhisattvas

источник: Those scars make some great bodhisattvas

*Бодхисаттва (пали, санскр. – «cущество, стремящееся к просветлению»), в традиционном буддизме и буддизме Махаяны лицо, принявшее решение стать буддой, чтобы достичь нирваны и помочь другим существам выйти из безначальных перерождений (реинкарнаций) и страданий. (статья)

Всё мою извращенную карму
От безначальной алчности, ненависти и заблуждений,
Рожденных телом, речью и умом
Теперь я признаю всецело.

Почему мир так жесток?
Потому что каждый бодхисаттва искорёжен и покрыт шрамами. Без боли и мучений не было бы стимула укротить пламя сансары.

Я много раз оглядывался на собственную жизнь с глубоким сожалением, зная, что я причинил боль тем, кого любил; зная, что я помог создать такой мир, в каком мы живем.
Иногда, теряя бдительность, я всё еще продолжаю пособничать созданию этого мира.
Мира, беспощадного в своей жестокости. Мира, где правит насилие, угрожая выживанию каждого живого существа. Мира, где мы вынуждены запирать дома и машины, потому что едва ли можем кому-то доверять.
И всё же...
Надежда не утрачена окончательно.
Если каждый из нас обдумает положение, в котором оказался в настоящий момент, то все мы увидим, что каждый хочет жить в мире, отличающемся от этого. Тщательно рассмотрев этот вопрос, мы выясним, что, прежде всего, мы сами должны измениться. Чтобы появилась надежда, именно мы должны относиться к миру иначе.

Если вас постигнет новая боль, еще одно страдание – знайте, что на свете есть много таких, как вы: людей, которым не всё равно, которые хотят создать лучший мир. Вы не одиноки в своем, кажущимся неосуществимым, устремлении.
При условии, что вы станете оплотом доверия, другие люди тоже будут заслуживать доверия. Если только вы сами откажетесь от насилия, вы поможете остановить насилие на планете.
Наше человеческое оправдание, наше признание этой древней, искореженной кармы – непрерывная бдительность, важнейшая составляющая всех наших повседневных поступков. Когда с вами поступают несправедливо и причиняют боль, вспоминайте все те случаи, когда вы сами обижали и причиняли боль другим. Всё не так уж беспорочно! Мы спрашиваем: ну почему, за что именно я? Но это бессмысленный вопрос, если не спрашивать: ну за что, почему они?

«Многие из нас выбирают путь просветления. Мы жаждем избавиться от эгоизма посредством некоего мистического слияния со всем сущим. Но это мгновение прозрения (когда мы наконец узрели всю картину, ощутили свое место в космической паутине) может оказаться разрушительным переживанием, от которого нам никогда вполне не оправиться.

Сострадание – это больно. Когда чувствуешь свою связь со всем вокруг, то одновременно чувствуешь и ответственность за всё окружающее. И не можешь отвернуться и убежать. Твоя судьба тесно связана с судьбами остальных. Ты должен научиться либо нести на себе Вселенную, либо быть раздавленным ею. Нужно стать сильным настолько, чтобы полюбить этот мир, но также достаточно свободным [пустотным], чтобы смело взглянуть в лицо самым страшным ужасам этого мира.

Искать просветления означает искать полного уничтожения, возрождения, освобождения от бремени. Нужно быть готовым затронуть и быть затрагиваемым всем без исключения, в небесах и преисподней.

Я един со Вселенной, и это больно».
Эндрю Бойд (Andrew Boyd, source)

Если вы осознаёте, что мир есть страдание, и что вы сами составляете часть этой реальности, то у вас возникает стремление помочь облегчить боль всех вовлеченных. Внимательно выслушайте тех, кто в этом нуждается. Поддержите тех, кого постигло несчастье. Не надо усложнять, делаясь слишком философичным или экзистенциальным. Всё очень просто – это практика даяния.
Как только вы осознали свою роль во всей этой людской трагедии, вы искренне, из глубины сердца хотите перестать быть причиной чьей-либо боли. Мы неизбежно будем иногда терпеть неудачи, поддаваясь нашему эгоизму или жадности. Но мы можем осознавать это, отдавать себе в этом отчет, снова и снова. Мы можем практиковать умеренность и смирение, пытаться исправиться, снова, и снова, и снова.

Четыре Великих Обета:
Пусть живые существа неисчислимы — я клянусь освободить их;
пусть заблуждения нескончаемы — я клянусь погасить их;
пусть реальность беспредельна — я клянусь постичь её;
пусть Путь просветления непревзойденный — я клянусь воплотить его.

Перевод – Е. Кузьмина © http://elenakuzmina.blogspot.com/

Sunday, September 21, 2014

Капкан «занятости»/ The ‘Busy’ Trap – by Tim Kreider

источник: The ‘Busy’ Trap – by Tim Kreider

Автор: Тим Крейдер
Июнь 2012

Если вы живете в Америке XXI века, то вам наверняка приходится слышать от многих людей о том, как ужасно они заняты. Когда спрашиваешь кого-нибудь «Как дела?», ответ по умолчанию: «Занят». «Так занят!» «Страшно занят». Понятно, что это замаскированная под жалобу похвальба. А заготовленная реакция на это – своего рода поздравление: «Неплохая у тебя проблемка!» или «Лучше так, чем наоборот».

Обратите внимание: обычно о своей занятости говорят не те люди, которые тянут непрерывные смены в отделении интенсивной терапии или ежедневно ездят из пригорода в город как минимум на три работы – эти как раз не заняты, а устали. Изнурены. Выжаты намертво.
Это почти всегда люди, чья оплакиваемая занятость взвалена на самих себя: работа и обязательства взяты ими добровольно; тут же – «поощряемые» развивающие занятия для их детей. Такие люди заняты из-за собственных амбиций, или драйва, или беспокойства; из-за нездорового пристрастия быть заваленными делами, и трепета, что внезапно можно столкнуться с отсутствием дел.


Почти все, кого я знаю, заняты. Они тревожатся или испытывают вину, если не работают или не делают что-либо для продвижения своей работы. Они планируют заранее встречи с друзьями, как студенты со средним баллом 4.0 стремятся поступить на общественную работу, поскольку упоминание об этом украсит их заявление о приеме в колледж. Недавно я написал приятелю, спрашивая, не хочет ли он встретиться на этой неделе. Он ответил, что времени у него маловато, но если наметится что-то занятное, следует дать ему знать: возможно, он сумеет уйти с работы на пару часов раньше. Я хотел уточнить, что мой вопрос – не предварительная информация о будущем приглашении; это и есть приглашение. Но его занятость напоминала громкий шум, покрывая который он кричал мне. И я оставил попытки перекричать этот шум, отвечая моему приятелю.

Сейчас заняты даже дети, чье время расписано с точностью до получаса и поделено между уроками и внеклассными занятиями. Они возвращаются вечером домой такими же уставшими, как и взрослые.

Я принадлежал к поколению детей «с ключом на шее» [школьник, который предоставлен сам себе, пока родители на работе – Е.К.] и после полудня у меня было три часа совершенно неструктурированного, практически безнадзорного времени. Это время я использовал для всякой всячины: от чтения энциклопедии и создания анимированных фильмов до похода с друзьями в лес и швыряния комками грязи в глаза друг другу. Всё перечисленное обеспечило меня важными навыками и озарениями, которые оказываются полезными по сей день. Три свободных часа в день стали образцом того, как я хотел бы провести остаток жизни.

Нынешняя истерия — не необходимое или неизбежное состояние жизни. Это нечто, избранное нами, даже если было сделано лишь по молчаливому согласию.
Недавно я общался по скайпу с подругой, которую вытеснили из города высокие цены на аренду. Сейчас у нее артистическая студия в маленьком городке на юге Франции. Она рассказала, что впервые за долгие годы чувствует себя счастливой и расслабленной. У нее и сейчас есть работа, которую необходимо выполнять, но которая не поглощает весь день и весь мозг. Она говорит, что это похоже на студенческие годы. У нее много друзей, с которыми каждый вечер она ходит в кафе. У нее снова есть бойфренд. (Однажды она уныло подытожила свои свидания в Нью-Йорке: «Все слишком заняты и каждый уверен, что лучше заниматься делом»). То, что она ошибочно принимала за свойства своего характера (загнанная, раздраженная, беспокойная и печальная) оказалось просто разрушительным влиянием окружающей обстановки.
Дело не в том, что кто-то хочет так жить – не более, чем хочет быть частью дорожной пробки, или давящей толпы на стадионе, или жертвой иерархии жестокости в средней школе. Это то, к чему мы коллективно принуждаем друг друга.

Занятость служит экзистенциальным подбадриванием; укрытием от пустоты. Очевидно, что ваша жизнь не может быть глупой, тривиальной или бессмысленной, раз вы так заняты, загружены под завязку, раз вашего присутствия требуют каждый час каждого дня.

Я знал женщину, стажировавшуюся в одном журнале. Ей не позволялось куда-либо уходить во время ланча без уважительной причины. Это был развлекательный журнал, чей raison d’être [смысл, разумное основание для существования] устранился, когда кнопки «меню» появились на пульте дистанционного управления, поэтому сложно считать требование не выходить за пределы здания чем-то, кроме формы ведомственного самообмана.

Больше и больше людей в этой стране делают или производят нечто нематериальное, неосязаемое. Если вашу работу не совершает кот или боа конструктор в книжке Ричарда Скэрри*, то я вряд ли поверю в её полезность.
[*Richard McClure Scarry (1919 – 1994) – популярный американский детский писатель и художник. Автор серии книг под общим названием «Деловой город» (Busytown), где персонажи-животные действуют, словно люди. – Е.К.]
Я не могу удержаться от сомнений: вдруг наше историческое изнеможение — лишь способ скрыть тот факт, что бóльшая часть того, что мы делаем, не имеет значения?

(Тим Крейдер; фото via FB)

Я не занят. Я самый ленивый амбициозный человек, которого я знаю.
Подобно большинству писателей, я чувствую себя нечестивцем, не заслуживающим пережить хоть один день, в который я не пишу. Но также я чувствую, что четырех или пяти часов достаточно, чтобы отработать этот день моего пребывания на планете.

В лучшие из обычных дней моей жизни я пишу утром, отправляюсь на долгую велосипедную прогулку и бегаю по делам в полдень, а вечером встречаюсь с друзьями, читаю или смотрю кино. Это, как мне кажется, здравый и приятный темп дня. И если вы позвоните мне с вопросом, не могу ли я на весь день оставить работу, чтобы заскочить в Американское крыло Метрополитен-музея, или поглазеть на девушек в Центральном парке, или просто попить холодного мятного розового коктейля, я только спрошу: в котором часу встречаемся?

Но в последние несколько месяцев я, как-то незаметно и бессимптомно, становлюсь занятым по причине профессиональных обязательств. Впервые в жизни я могу, с непроницаемым лицом, говорить людям: Я слишком занят, чтобы сделать то или это (чего они от меня хотели). Я начал понимать, почему жалоба на занятость так нравится людям: она заставляет нас ощущать собственную важность, востребованность и чувство эксплуатируемого.
Но вообще-то я ненавижу быть занятым. Каждое утро мой ящик электронной почты полнился просьбами сделать что-то, чего я делать не хотел; или описаниями проблем, которые теперь я должен решать. Это становилось всё более несносным, пока наконец я не улетел в Засекреченное Место, откуда и пишу это эссе.

Здесь обязательства оставляют меня в покое. Здесь нет телевизора. Чтобы проверить электронную почту, мне надо ехать в библиотеку. За целую неделю я не вижу никого из знакомых. Я вдруг вспомнил, что бывают лютики, клопы и звёзды. Я читаю. И впервые за долгие месяцы я, наконец, всерьез начал писать. Трудно что-то сказать о жизни, не погрузившись с головой в этот мир. Но одновременно почти невозможно понять, что же за штука жизнь, не сбежав из этого мира.

Праздность – это не отпуск, не потакание своим слабостям, не порок. Она необходима мозгу так же, как витамин D телу. Лишенные безделья, мы страдаем ментальными недугами, столь же обезображивающими, как рахит. Пространство и покой, которыми дарит нас праздность, — непременное условие для возможности отойти в сторону и увидеть всю картину; провести неожиданные параллели и ждать необузданных ударов молнии в летний день, именуемых также вдохновением. Парадокс, но всё это необходимо для выполнения любой работы.

«Праздные мечтания часто составляют самую суть нашей деятельности», — написал Томас Пинчон (Thomas Pynchon) в своем эссе о лености*. Архимедова «Эврика» в ванной, ньютоново яблоко в саду, «Джекил и Хайд»** и бензольное кольцо***: история полна примерами озарений, явившихся во сне или в моменты праздности.

[*Очевидно, имеется в виду эссе К Тебе тянусь, о Диван мой, к Тебе.

**Шотландец Стивенсон увидел во сне преступника, который полностью менялся внешне и внутренне после того как принимал зелье. Так возник сюжет «Странной истории доктора Джекила и мистера Хайда».


*** В 1860-70-е годы, почти одновременно с Менделеевым, Фридрих фон Кекуле (Friedrich August Kekulé, 1829-1896), профессор химии, видел сон, который помог ему разгадать одну из первых моделей в органической химии, а именно циклическую молекулу бензола. Это переживание сильнейшим образом подействовало на Кекуле, настолько, что в 1890 году на съезде ученых он призывает: «Давайте научимся видеть сны, господа, и тогда, возможно, мы обретем истину». – Всемирная Книга сновидений: раскрытие тайн снов, Сарвананда Блустоун - Е.К.]

Всё вышеизложенное заставляет с удивлением гадать, не ответственны ли за бóльшее число великих идей, открытий и шедевров в истории бездельники, сачки и придурки, а не трудоголики?

«Цель будущего – полная безработица, чтобы мы могли играть. Поэтому мы должны разрушить нынешнюю политико-экономическую систему». Это может прозвучать как заявление обкурившегося марихуаной анархиста. На самом деле автор – Артур Кларк [(Arthur C. Clarke, 1917-2008), английский писатель, учёный, футуролог и изобретатель], который нашел время между погружениями с аквалангом и пинболом для написания научно-фантастического романа «Конец детства» (Childhood's End, 1953) и изобретения системы спутниковой связи.

Недавно мой коллега Тед Ролл (Ted Rall) в своей колонке предложил отделить доход от работы и выдавать каждому гражданину гарантированную зарплату. Звучит как заявление безумца, но, возможно, по истечении столетия это станет основным правом человека, наряду с уничтожением рабства, всеобщим избирательным правом и 8-часовым рабочим днем. Пуритане возвели работу в добродетель, забывая, что Бог создал её в качестве наказания.

Возможно, что если все станут вести себя так, как я, мир превратится в развалины. Но рискну предположить, что идеальная человеческая жизнь – это нечто среднее между моим наглым бездельничаньем и бесконечной маниакальной сутолокой остального мира. Моя роль – оказывать дурное влияние; роль ученика, который из-за окна классной комнаты в коридоре корчит рожи, пока вы сидите за партой, и провоцирует вас хоть разок выдумать отговорку, вырваться наружу и поиграть.

Моя собственная непоколебимая праздность, по большей части, – роскошь, а не добродетель. Но я, уже довольно давно, принял осознанное решение, выбрав время вместо денег, поскольку всегда отдавал себе отчет в том, что наилучшее на свете инвестирование моего ограниченного времени – проводить его с теми, кого я люблю.

Не исключено, что, лежа на смертном одре, я буду сожалеть о том, что не был более трудолюбив и не сказал всего, что следовало бы. Но на самом деле мне, скорее всего, захочется еще разок выпить пива с Крисом, совершить еще одну долгую прогулку с Меган, да от души посмеяться с Бойдом. Жизнь слишком коротка, чтобы быть занятым.

Перевод – Е. Кузьмина © http://elenakuzmina.blogspot.com/

Monday, September 15, 2014

Генри Луис Менкен: цитаты, афоризмы/ Henry Louis Mencken (1880-1956), quotes

В пантеоне славы крупнейших американских мыслителей XX в. Генри Менкен занимает особое место. Работы этого журналиста, оригинального публициста, литературного критика и филолога, оказали огромное влияние на общественно-политическую и научную мысль Соединенных Штатов.

...Менкен продолжает печататься в The Evening Sun, давая хлесткие комментарии о деятельности президентов Гардинга, Кулиджа, Гувера; о христианской науке и радикализме, о социальных стигматах, «сухом законе», цензуре, очковтирательстве, остеопатии [комплекс терапевтических методик] и хиропрактике, о противниках теории эволюции и невежественных представителях среднего класса. Эссе и статьи, хотя и писались для местных газет, получали национальное признание и заслужили Генри Менкену титул «балтиморский мудрец».

«Золотой (это прилагательное помягче, чем «желтый») век американской журналистики совпал с карьерой Менкена... Сегодня неистовый стиль Менкена и высказываемые с невозмутимым видом гиперболы очень сложны даже для “образованных” американцев, а для большинства — настоящий санскрит», — отмечает известный американский писатель, историк и публицист Гор Видал.
(см. биографическую справку)

Любое правительство, по своей сути, это заговор против лучшего, исключительного человека: единственная неизменная цель властей – подавить и искалечить его.
Самый опасный человек для любого государства – тот, кто способен сам докапываться до сути вещей, без оглядки на господствующие предрассудки и табу. Практически неизбежно такой человек приходит к выводу, что правительство, при котором он живет – бесчестное, безумное и нетерпимое, поэтому, если он романтик, такой человек пытается его изменить. Но даже не будучи сам по натуре склонен к романтике, он способен породить недовольство среди других романтиков.

All government, in its essence, is a conspiracy against the superior man: its one permanent object is to oppress him and cripple him.
The most dangerous man to any government is the man who is able to think things out for himself, without regard to the prevailing superstitions and taboos. Almost inevitably he comes to the conclusion that the government he lives under is dishonest, insane and intolerable, and so, if he is romantic, he tries to change it. And even if he is not romantic personally he is very apt to spread discontent among those who are.
- The Smart Set (December 1919)

*
Газета — это способ сделать невежественных еще невежественнее, а безумных — еще безумнее.

A newspaper is a device for making the ignorant more ignorant and the crazy crazier.

*
Зануда всегда уверен, уверенный всегда зануден.

It is the dull man who is always sure, and the sure man who is always dull.

*
Демократия – жалкая вера в коллективную мудрость индивидуального невежества. Никто в этом мире, насколько известно мне (а я годами проводил исследования и нанимал агентов себе в помощь) не терял денег из-за недооценки умственных способностей широкой массы простых людей. Как не терял правительственный пост по той же причине.

Democracy is a pathetic belief in the collective wisdom of individual ignorance. No one in this world, so far as I know—and I have researched the records for years, and employed agents to help me—has ever lost money by underestimating the intelligence of the great masses of the plain people. Nor has anyone ever lost public office thereby.

*
Демократия – подобие веселящего газа. Она ничего не излечивает, но неоспоримо унимает боль.

Democracy is a sort of laughing gas. It will not cure anything, perhaps, but it unquestionably stops the pain.

*
Демократия — искусство управления цирком из обезьяньей клетки.

Democracy is the art of running the circus from the monkey cage.

*
Демократия — теория, согласно которой простые люди знают, чего хотят, и заслуживают этого безо всякого снисхождения.

Democracy is the theory that the common people know what they want, and deserve to get it good and hard.

*
Слышишь, что кто-то разглагольствует о своей любви к родине, — знай: он ждет, что ему за это заплатят.

Whenever you hear a man speak of his love for his country, it is a sign that he expects to be paid for it.

*
Если кто-то требует от вас что-то сделать, а вы говорите «нет» и отказываетесь это сделать, то вас можно назвать свободным человеком.

If someone demands that you do something and you can say “no” and refuse to do it, then you are a free human being.

*
Женоненавистник — мужчина, который ненавидит женщин так же, как женщины ненавидят друг друга.

Misogynist — A man who hates women as much as women hate one another.

*
Женщинам трудно в этом мире. Их угнетают установленные мужчинами законы, созданные мужчинами социальные обычаи, мужской эгоизм, мания мужского превосходства. Единственное утешение женщин в том, что хотя и невозможно восторжествовать над мужчинами, всегда можно поработить и истязать одного из них.

Women have a hard time of it in this world. They are oppressed by man-made laws, man-made social customs, masculine egoism, the delusion of masculine superiority. Their one comfort is the assurance that, even though it may be impossible to prevail against man, it is always possible to enslave and torture a man.

*
Знаменитость — человек, которого знают многие из тех, кого сам он рад не знать.

A celebrity is one who is known to many persons he is glad he doesn't know.

*
Идеалист — человек, который, обнаружив, что роза пахнет лучше капусты, приходит к выводу, что и суп из роз будет вкуснее.

An idealist is one who, on noticing that roses smell better than a cabbage, concludes that it will also make better soup.

*
Из всех механизмов ухода от реальности наиболее результативный – смерть.

Of all escape mechanisms, death is the most efficient.

*
Историк — романист-неудачник.

Historian — An unsuccessful novelist.

*
Каждый порядочный человек стыдится правительства, при котором он живет.

Every decent man is ashamed of the government he lives under.

*
Моё дело – не прогноз, а диагноз. Я занимаюсь не терапевтическим лечением, а патологиями.

My business is not prognosis, but diagnosis. I am not engaged in therapeutics, but in pathology.

*
Следует уважать религию ближнего, но только в том смысле и в той мере, в какой мы уважаем его предположение, что жена его красива, а дети умны.

We must respect the other fellow's religion, but only in the sense and to the extent that we respect his theory that his wife is beautiful and his children smart.

*
Могильная плита — неприятное напоминание о том, кто забыт.

Tombstone — An ugly reminder of one who has been forgotten.

*
Надежда — патологическая вера в возможность невозможного.

Hope: A pathological belief in the occurrence of the impossible.

*
Ни один здоровый человек не доволен, в глубине души, своей судьбой. Его терзают мечты и видéния, как терзает ребенка мысль о такой форме существования, где он жил бы в кондитерской, имея два желудка.

No healthy man, in his secret heart, is content with his destiny. He is tortured by dreams and images as a child is tortured by the thought of a state of existence in which it would live in a candy store and have two stomachs.

*
Профессиональный политик — это профессионально бесчестный человек. Чтобы оказаться на верхушке власти политику приходится идти на столько компромиссов и испытывать столько унижений, что он становится неотличим от проститутки.

A professional politician is a professionally dishonorable man. In order to get anywhere near high office he has to make so many compromises and submit to so many humiliations that he becomes indistinguishable from a streetwalker.

*
Все профессиональные политики от всего сердца посвящают жизнь расточительству и коррупции. Они — враги любого приличного человека.

All professional politicians are dedicated wholeheartedly to waste and corruption. They are the enemies of every decent man.

*
В демократическом государстве одна партия тратит все силы на то, чтобы доказать, что другая партия неспособна управлять страной, — и обе преуспевают и оказываются правы...

Under democracy one party always devotes its chief energies to trying to prove that the other party is unfit to rule — and both commonly succeed, and are right...

*
Прогресс: процесс, в ходе которого человеческая раса избавилась от бакенбард, червеобразного отростка и Бога.

Progress: The process whereby the human race has got rid of whiskers, the vermiform appendix and God.
- A Book of Burlesques (1916)

*
Пуританство — навязчивый страх, что кто-то где-то может быть счастлив.

Puritanism: The haunting fear that someone, somewhere, may be happy.

*
Зависть — предположение, что у твоего ближнего вкуса не больше, чем у тебя.

Jealousy is the theory that some other fellow has just as little taste.

*
Совесть — это внутренний голос, предупреждающий о том, что в эту минуту тебя кто-то может видеть.

Conscience is the inner voice that warns us somebody may be looking.

*
Совесть — это теща, постоянно живущая в вашем доме.

Conscience is a mother-in-law whose visit never ends.

*
Теология — попытка объяснить непознаваемое, оперируя понятиями, которые вообще знать не стóит.

Theology — An effort to explain the unknowable by putting it into terms of the not worth knowing.

*
Объяснения существуют; они были во все времена. Всегда есть широко известное решение для любой человеческой проблемы — чёткое, убедительное и ошибочное.

Explanations exist; they have existed for all time; there is always a well-known solution to every human problem — neat, plausible, and wrong.

*
Церковь — место, где джентльмены, никогда не бывавшие в раю, хвастают им перед людьми, которые никогда туда не попадут.

A church is a place in which gentlemen who have never been to heaven brag about it to persons who will never get there.

*
По сути, цивилизация становится всё слезливее, сентиментальнее и истеричнее, особенно при демократии, когда вырождается в не более чем поединок психов. Цель практической политики в том, чтобы поддерживать толпу в состоянии тревоги (отсюда требование защитить население) посредством запугивания бесконечной чередой страшилищ, большинство из которых воображаемые.

Civilization, in fact, grows more and more maudlin and hysterical; especially under democracy it tends to degenerate into a mere combat of crazes; the whole aim of practical politics is to keep the populace alarmed (and hence clamorous to be led to safety) by menacing it with an endless series of hobgoblins, most of them imaginary.

*
Циник — человек, который, почуяв запах цветов, оглядывается вокруг в поисках гроба.

A cynic is a man who, when he smells flowers, looks around for a coffin.

*
Чем старше становлюсь, тем крепче моё недоверие к привычной доктрине, гласящей, что с возрастом мудреешь.

The older I grow the more I distrust the familiar doctrine that age brings wisdom.

*
Легенда – ложь, достигшая достоинства старости.

Legend: A lie that has attained the dignity of age.

*
Создатель – комедиант, чья публика боится смеяться.

Creator — A comedian whose audience is afraid to laugh.

*
Вопрос: Если, по-вашему, столь многое в США достойно презрения, то почему вы живете здесь?
Ответ: А почему люди ходят в зоопарк?

Q: If you find so much that is unworthy of reverence in the United States, then why do you live here?
A: Why do men go to zoos?

*
В сердце каждого неверующего таится тревожное чувство, что в конце концов после смерти он может очнуться и оказаться бессмертным. Это его кара за отсутствие веры. Это ад для агностика.

In every unbeliever's heart there is an uneasy feeling that, after all, he may awake after death and find himself immortal. This is his punishment for his unbelief. This is the agnostic's Hell.

*
Раньше я часто спорил, говоря, что поэт, которому больше 30 лет – это просто ребенок-переросток. Теперь начинаю подозревать, что в этом утверждении есть толика истины.

I have often argued that a poet more than thirty years old is simply an overgrown child. I begin to suspect that there may be some truth in it.

*
По моим подсчетам почти 90% представителей человеческой расы проводят жизнь без единой свежей мысли. То есть, им в голову приходят лишь идеи, которые уже осеняли тысячи людей до них. Наверное, общество, состоящее из личностей, каждая из которых способна на оригинальные мысли, было бы невыносимым. Оно бы обезумело от обилия идей. Обычное человеческое общество мало тревожат оригинальные мыслители. Если вдруг один такой появляется, средний гражданин проявляет признаки смятения и негодования. Новую идею он может воспринять только если её перевести на приблизительный язык знакомых ему понятий. Этот перевод – одна из главных функций политиков, не говоря уже о журналистах. Они посвящают себя обесцениванию идей, предложенных наилучшими из людей. Подобное унижение и фальсификация достойны порицания, но, очевидно, необходимы для поддержания мира на плаву.

My guess is that well over eighty per cent of the human race goes through life without ever having a single original thought. That is to say, they never think anything that has not been thought before, and by thousands.
A society made up of individuals who were all capable of original thought would probably be unendurable. The pressure of ideas would simply drive it frantic. The normal human society is very little troubled by them. Whenever a new one appears the average man displays signs of dismay and resentment. The only way he can take in such a new idea is by translating it crudely into terms of more familiar ideas. That translation is one of the chief functions of politicians, not to mention journalists. They devote themselves largely to debasing the ideas launched by their betters. This debasement is intellectually reprehensible, but probably necessary to carry on the business of the world.

*
Человеческая жизнь в основе своей – комедия. Даже житейские трагедии часто кажутся зрителю комичными, и нередко в них действительно есть для жертвы нечто забавное. Счастье состоит в том, чтобы уметь обнаруживать и наслаждаться комичным. Человек, умеющий смеяться, хотя бы над самим собой, не бывает несчастен.

Human life is basically a comedy. Even its tragedies often seem comic to the spectator, and not infrequently they actually have comic touches to the victim. Happiness probably consists largely in the capacity to detect and relish them. A man who can laugh, if only at himself, is never really miserable.

*
Равенство перед законом, скорее всего, навечно недостижимо. Это благородный идеал, но он не может быть воплощен, поскольку люди в этом мире ценят не права, а привилегии.

Equality before the law is probably forever inattainable. It is a noble ideal, but it can never be realized, for what men value in this world is not rights but privileges.

*
Есть люди, которые слишком много читают: библиобибули. Я знаю некоторых, они постоянно опьянены книгами, так же, как другие бывают пьяны от виски или от религии. Они бредут по этому занимательнейшему и дразнящему из миров в тумане, ничего не видя и не слыша.

There are people who read too much: the bibliobibuli. I know some who are constantly drunk on books, as other men are drunk on whiskey or religion. They wander through this most diverting and stimulating of worlds in a haze, seeing nothing and hearing nothing.

*
Невозможно представить вселенную, которой управляет мудрый, справедливый и всемогущий Бог, но легко вообразить, что ею руководит совет богов. Если такой совет и правда существует, то действует он совершенно так же, как совет директоров в прогорающей корпорации.

It is impossible to imagine the universe run by a wise, just and omnipotent God, but it is quite easy to imagine it run by a board of gods. If such a board actually exists it operates precisely like the board of a corporation that is losing money.

источник; источник

Перевод – Е. Кузьмина © http://elenakuzmina.blogspot.com/

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...