Thursday, October 16, 2014

Махатма Ганди о действенности молчания / Zen Sayings – day by day, Mahatma Gandhi

источник: Zen Sayings – day by day, будет обновляться

Пользоваться тем, что необходимо — полезно; иметь что-либо сверх этого — обременять себя.
Перегружая желудок — навлекаешь медленную смерть.

*
Каждый должен обрести мир внутри себя. Чтобы быть подлинным, покой не должен зависеть от внешних обстоятельств.

*
Неразумный человек, даже если он любит цитировать священные тексты, но не следует им на практике, подобен пастуху, подсчитывающему чужих коров. Он не попутчик в праведной жизни.

*
Сила не в физических способностях. Она заключена в несгибаемой воле.

*
Неразумно быть слишком уверенным в собственной мудрости. Полезно помнить, что и сильнейший может ослабеть, а мудрейший — ошибиться.

*
Трусливый не способен проявлять любовь, это исключительное право храброго.

*
Любовь — самая мощная в мире сила, и в то же время самая смиренная.

*
В тишине душа обретает путь при более ясном свете. Всё неуловимое и обманчивое распадается в хрустальной ясности. Наша жизнь — тяжкий поиск Истины.

*
Человек — продукт своих мыслей. Чтó он думает, тем он и становится.

*
Для истинного художника прекрасно только то лицо, которое, независимо от наружности, сияет внутренняя Правда души.

*
Наше величие, как людей, состоит не столько в способности переделать мир (таков миф ядерного века), сколько в умении измениться самим.

*
Следуя принципу «око за око» в итоге сделаешь весь мир слепым.


*
Ненасилие и истина — неразделимы и предполагают одно другую. Нет Бога выше, чем Истина.

Действенность тишины

Мне часто приходила мысль, что искатель истины должен быть молчалив.
Я знаю чудесную действенность тишины. В Южной Африке я посетил монастырь траппистов. Это было прекрасное место. Большинство его обитателей несли обет молчания. Я спросил отца-настоятеля о мотивах этого поведения, и он ответил, что они очевидны:
«Мы, люди — слабые создания. Очень часто мы не понимаем, чтó говорим. Если мы хотим услышать тихий спокойный голос, который звучит внутри каждого из нас, нам следует замолчать, иначе мы его просто не расслышим за собственным беспрестанным говором».
Я понял этот бесценный урок. Я знаю секрет молчания.

Опыт научил меня тому, что тишина — это часть духовной дисциплины приверженца истины.
Склонность преувеличивать, замалчивать или искажать истину, преднамеренно или нет — такова природная слабость человека. Молчание необходимо для её преодоления. Немногословный человек едва ли склонен к бездумной речи; он взвешивает каждое слово.

Молчание с зашитым ртом — не тишина. С таким же успехом можно просто прикусить язык, но и это не будет тишиной. Молчалив тот, кто, имея возможность говорить, не произносит ни единого бесполезного слова.

«День молчания» — религиозный обет Ганди, исполнявшего его по понедельникам. 
На фото один из таких дней.

Тишина стала теперь для меня и физической, и духовной необходимостью. Сначала она помогала избавиться от ощущения напряжения. Потом мне понадобилось время для писания. Однако после того, как я практиковал молчание в течение некоторого времени, я заметил его духовную пользу. Мой ум вдруг пронзило понимание, что именно в это время я могу наилучшим образом общаться с Богом. И сейчас я чувствую свою естественную предрасположенность к молчанию и тишине.

Молитва служит для почитания Бога, для очищения сердца, и её можно возносить, даже соблюдая молчание.
Поскольку я верю, что тихая молитва гораздо более мощная сила, чем любое другое действие, в моей беспомощности я непрестанно молюсь с верой в то, что молитва чистого сердца никогда не остается без ответа.

источник: Efficacy of Silence (From the book "Mind of Mahatma Gandhi")

Перевод – Е. Кузьмина © http://elenakuzmina.blogspot.com/

см. также

Saturday, October 04, 2014

Вы непременно умрете / You Are Going to Die - By Tim Kreider

источник: You Are Going to Die - By Tim Kreider

Автор - Тим Крейдер, январь 2013 года

Мы с сестрой недавно посетили пенсионный поселок [центр совместного проживания для пенсионеров, как правило предоставляющий возможность отдельного или совместного проживания и предусматривающий оказание услуг по уходу и некоторой медицинской помощи на территории центра - Е.К.] – мама объявила, что переезжает туда.
Мне случалось бывать в унылых медицинских заведениях для престарелых, где не было ни единого человека в здравом уме и твердой памяти, и где мне из вежливости приходилось подавлять порыв к бегству. Но здесь было совсем другое. Это весьма симпатичный современный комплекс, расположенный в бывшем здании семинарии: индивидуальные кондоминиумы с просторными кухнями и солнечными комнатами, с модными ресторанчиками, кафе-гриль, закусочными, спортивно-оздоровительным центром, концертным залом, библиотекой, комнатой для занятий творчеством, парочкой салонов красоты, банком, а также богато украшенной часовней из итальянского мрамора. По подземным коридорам и застекленным переходам можно перемещаться из одного здания комплекса в другое, никогда не выходя наружу. Мама описала это: «Как студенческое общежитие, только парни не такие привлекательные».

И все же я провел бóльшую часть этого дня, стараясь удержаться от слез.

Во времена любых масштабных житейских кризисов, друзья и родственники толпятся вокруг и навязывают вам фальшивые эмоции соответствующие ситуации. «Это так замечательно!» –говорили все о мамином решении перебраться в заведение с услугами по уходу и медицинской помощью. «Впечатляет, что она сама приняла решение». Все делятся своими историями о собственных 90-летних родителях, которые непреклонно вцеплялись в обветшалые, продуваемые сквозняками дома, отказываясь переехать, пока их не вынуждал к этому инсульт или перелом бедра. «Ты должен чувствовать облегчение и благодарность». «Ей там будет гораздо лучше». Властное единодушие этого хора убеждает меня, что подлинная его цель – не убеждать, но замалчивать, отрицать наиболее очевидное и естественное чувство, соответствующее данному случаю, и чувство это – грусть.

Знаю, моя грусть исключительно эгоистична. Друзья правы, это была мамина идея, она ожидает переезда, и ей действительно там будет лучше. Но также это означает утрату фермерского дома, который мой отец купил в 1976 году, где выросли мы с сестрой, где в 1991 году умер отец. Мы потеряем наш старый номер телефона, тот, который был у нас со времен администрации президента Форда [38-й президент США, с 1974 по 1977 годы] и который я помню как мое собственное второе имя. Как бы редко я ни бывал там, это то место на планете, где я чувствую себя дома, место, куда я всегда возвращался, если взрослая жизнь шла прахом. Я не отдавал себе отчета (пока меня не лишили этого насильно), что я питал надежду: в один прекрасный день, когда всё это сумасшедшее приключение закончится, мне – снова девять, и я сижу за обеденным столом с мамой, отцом и сестрой. И еще глубже, за всем этим, несмотря на мои 45 лет, таится иррациональный детский страх: Кто же будет обо мне заботиться? Помню, мама говорила мне, что когда умерла её мать (моей маме было тогда за 40), ее первой мыслью было: Я сирота.

Множество людей до меня причитали о том, что мы в наших промышленно-развитых странах, считаем стариков непродуктивными работниками или отработанным материалом, и запираем их подальше в специальные заведения, вместо того, чтобы проявить привязанность и долг и забрать их в свой дом. Бóльшая часть этой критики направлена против равнодушия и жестокости, которые демонстрирует общество в отношении пожилых людей. Меня больше интересует то, что делается в результате этого с нами самими.

Изолирование старых и больных дает ход фантазии (столь же безосновательной, как и нескончаемый рост капитализма) о вечной юности и здоровье, при которых старость может показаться необъяснимо неудачно избранным стилем жизни. Вроде употребления низкокачественной пищи или покупки микроавтобуса, — что-то, чего можно избежать, если вы получили хорошее образование или достаточно толковый человек со вкусом. Так что когда без малейшей вины с вашей стороны ваше зрение делается неясным и вы не можете больше есть всё, что хотите, без последствий, и похмелье длится по несколько дней — вы чувствуете, что вас ограбили, вас обманули. Старение кажется абсурдно незаслуженным. Словно должен быть кто-то, на кого можно подать судебный иск.

В кино или по телевизору не увидишь много старых или немощных людей. Мы любим взрывную кровопролитную экранную смерть, но гораздо менее очарованы её медленной, унылой, седой, страдающей недержанием стороной. Старение и смерть — стеснительные медицинские состояния, наподобие геморроя или экземы; лучше всего когда они вне поля зрения. Те, кто перенес серьезную болезнь или рану, описывают, что став больными или нетрудоспособными, они оказывались замкнутыми в другом мире, мире немощных, невидимом для остальных. Денис Джонсон (Denis Johnson) в книге «Сын Иисуса» (“Jesus’ Son”) пишет: «Ты и я не знаем об этих болезнях, пока не заразимся ими. В таком случае нас тоже уберут с глаз долой».

Мой отец умер дома, в комнате, которая когда-то была моей детской спальней. Ему, во всяком случае, в этом, повезло. Теперь почти все умирают в больницах, даже если ни один человек этого не хочет, — поскольку ко времени нашего умирания принятие всех решений отнято у нас здоровыми, и эти здоровые не знают жалости. Конечно, для госпитализации больных и старых у нас есть веские основания (более качественный уход, болеутоляющие). Но я думаю, что мы также изолируем пожилых из нашего общества потому, что мы их боимся, как будто возраст может быть заразным. И оказывается, он таков и есть.

Исходя из всех впитанных нами историй, мы смутно воображаем, что наша жизнь примет облик повествования — той классической аристотелевской диаграммы, с нарастанием активности (борьба и отступления), высшей точкой (счастливый брак, профессиональный успех), и кратким приятным исходом (отдых с семьей и друзьями, с воспоминаниями добрых старых времен на крылечке чего-нибудь красивого).
Но жизнь — не в форме истории. Это растянутая и сплющенная колоколообразная кривая, с изнуренным, разочаровывающим спадом, таким же длительным, как и её начало. Друзья рассказывали, что видели своих родителей утрачивавшими физические способности одну за другой, в примерно обратном порядке, чем приобретали их когда-то дети.

Другая иллюзия, от которой мы, кажется, не в силах отказаться (отчасти потому, что, поддерживая и питая их, процветают крупные и богатые индустрии), состоит в том, будто имея достаточно денег и информации мы сможем контролировать, каким образом нам самим стариться и умирать. Но один из главных аспектов старения – это утрата контроля. Даже люди, имеющие средства на организацию своего комфортного старения могут умирать в агонии и унижении, бессвязно бормоча, словно младенцы, забывая собственных детей, лишенные всего. Смерть во многом подобна рождению (к коему люди также готовятся при помощи книг, курсов и специалистов) — у каждого она своя, для одних сравнительно быстрая и безболезненная, для других длительная и травмирующая, но у всех — неряшливая, грязная, неприятная, и мало что можно сделать, чтобы к ней подготовиться.

Я не пытаюсь романтизировать красоту остеопороза, мудрость болезни Альцгеймера или благородство недержания. Больше одного старого человека наказывали мне: «Не становись старым». Кажется, они не шутили. Я не говорю про Обучение на Основе Бесценного жизненного опыта наших стариков, и даже не предлагаю принимать неизбежное с изящным достоинством. Я целиком за яростный протест против умирания, и если когда-нибудь разработают ДНК омоложения или какую-то иную продлевающую жизнь методику, я лично буду рвать когтями, душить и дурачить на моем пути Уоррена Баффета, Руперта Мердока и любое количество других дряхлых миллиардеров, чтобы оказаться в очереди первым.

Но у нас нет выбора. В данный момент ты самый старый за всю твою предыдущую жизнь, и самый молодой на весь оставшийся период. Уровень смертности держится на скандальных 100 процентах. Притворяться, что смерти можно бесконечно избегать при помощи «горячей йоги», аглютеновой диеты, антиокислителей или просто отказываясь думать о ней – трусливое отрицание. «Навстречу, всегда навстречу, — вот единственный способ пробиться!», — писал Джозеф Конрад в «Тайфуне».
«Навстречу». Он говорил не только о штормах.

Вчера мама прислала мне стихотворение, которое она впервые прочла в колледже: «Мать — сыну» (Mother to Son) Лэнгстона Хьюза (Langston Hughes). Она говорит, что до сих пор помнит, где находилась (в своей комнате общежития Гошен Коллежда), когда наткнулась на это стихотворение в книге по американской литературе. Несмотря на название, текст этот не растиражирован открытками «Холмарк».

Жизнь для меня была не лестницей хрустальной. Стихотворение говорит, что жизнь — это не повествование, не приключения, не путешествия ради самопознания; это — изнурительный труд, долгая утомительная ходьба. Оно приказывает нам продолжать идти, не сметь сдаваться, несмотря ни на что. Потому что я твоя мать, вот почему.

Перевод – Е. Кузьмина © http://elenakuzmina.blogspot.com/

Thursday, September 25, 2014

Эти шрамы создают великих бодхисаттв*/ Those scars make some great bodhisattvas

источник: Those scars make some great bodhisattvas

*Бодхисаттва (пали, санскр. – «cущество, стремящееся к просветлению»), в традиционном буддизме и буддизме Махаяны лицо, принявшее решение стать буддой, чтобы достичь нирваны и помочь другим существам выйти из безначальных перерождений (реинкарнаций) и страданий. (статья)

Всё мою извращенную карму
От безначальной алчности, ненависти и заблуждений,
Рожденных телом, речью и умом
Теперь я признаю всецело.

Почему мир так жесток?
Потому что каждый бодхисаттва искорёжен и покрыт шрамами. Без боли и мучений не было бы стимула укротить пламя сансары.

Я много раз оглядывался на собственную жизнь с глубоким сожалением, зная, что я причинил боль тем, кого любил; зная, что я помог создать такой мир, в каком мы живем.
Иногда, теряя бдительность, я всё еще продолжаю пособничать созданию этого мира.
Мира, беспощадного в своей жестокости. Мира, где правит насилие, угрожая выживанию каждого живого существа. Мира, где мы вынуждены запирать дома и машины, потому что едва ли можем кому-то доверять.
И всё же...
Надежда не утрачена окончательно.
Если каждый из нас обдумает положение, в котором оказался в настоящий момент, то все мы увидим, что каждый хочет жить в мире, отличающемся от этого. Тщательно рассмотрев этот вопрос, мы выясним, что, прежде всего, мы сами должны измениться. Чтобы появилась надежда, именно мы должны относиться к миру иначе.

Если вас постигнет новая боль, еще одно страдание – знайте, что на свете есть много таких, как вы: людей, которым не всё равно, которые хотят создать лучший мир. Вы не одиноки в своем, кажущимся неосуществимым, устремлении.
При условии, что вы станете оплотом доверия, другие люди тоже будут заслуживать доверия. Если только вы сами откажетесь от насилия, вы поможете остановить насилие на планете.
Наше человеческое оправдание, наше признание этой древней, искореженной кармы – непрерывная бдительность, важнейшая составляющая всех наших повседневных поступков. Когда с вами поступают несправедливо и причиняют боль, вспоминайте все те случаи, когда вы сами обижали и причиняли боль другим. Всё не так уж беспорочно! Мы спрашиваем: ну почему, за что именно я? Но это бессмысленный вопрос, если не спрашивать: ну за что, почему они?

«Многие из нас выбирают путь просветления. Мы жаждем избавиться от эгоизма посредством некоего мистического слияния со всем сущим. Но это мгновение прозрения (когда мы наконец узрели всю картину, ощутили свое место в космической паутине) может оказаться разрушительным переживанием, от которого нам никогда вполне не оправиться.

Сострадание – это больно. Когда чувствуешь свою связь со всем вокруг, то одновременно чувствуешь и ответственность за всё окружающее. И не можешь отвернуться и убежать. Твоя судьба тесно связана с судьбами остальных. Ты должен научиться либо нести на себе Вселенную, либо быть раздавленным ею. Нужно стать сильным настолько, чтобы полюбить этот мир, но также достаточно свободным [пустотным], чтобы смело взглянуть в лицо самым страшным ужасам этого мира.

Искать просветления означает искать полного уничтожения, возрождения, освобождения от бремени. Нужно быть готовым затронуть и быть затрагиваемым всем без исключения, в небесах и преисподней.

Я един со Вселенной, и это больно».
Эндрю Бойд (Andrew Boyd, source)

Если вы осознаёте, что мир есть страдание, и что вы сами составляете часть этой реальности, то у вас возникает стремление помочь облегчить боль всех вовлеченных. Внимательно выслушайте тех, кто в этом нуждается. Поддержите тех, кого постигло несчастье. Не надо усложнять, делаясь слишком философичным или экзистенциальным. Всё очень просто – это практика даяния.
Как только вы осознали свою роль во всей этой людской трагедии, вы искренне, из глубины сердца хотите перестать быть причиной чьей-либо боли. Мы неизбежно будем иногда терпеть неудачи, поддаваясь нашему эгоизму или жадности. Но мы можем осознавать это, отдавать себе в этом отчет, снова и снова. Мы можем практиковать умеренность и смирение, пытаться исправиться, снова, и снова, и снова.

Четыре Великих Обета:
Пусть живые существа неисчислимы — я клянусь освободить их;
пусть заблуждения нескончаемы — я клянусь погасить их;
пусть реальность беспредельна — я клянусь постичь её;
пусть Путь просветления непревзойденный — я клянусь воплотить его.

Перевод – Е. Кузьмина © http://elenakuzmina.blogspot.com/

Sunday, September 21, 2014

Капкан «занятости»/ The ‘Busy’ Trap – by Tim Kreider

источник: The ‘Busy’ Trap – by Tim Kreider

Автор: Тим Крейдер
Июнь 2012

Если вы живете в Америке XXI века, то вам наверняка приходится слышать от многих людей о том, как ужасно они заняты. Когда спрашиваешь кого-нибудь «Как дела?», ответ по умолчанию: «Занят». «Так занят!» «Страшно занят». Понятно, что это замаскированная под жалобу похвальба. А заготовленная реакция на это – своего рода поздравление: «Неплохая у тебя проблемка!» или «Лучше так, чем наоборот».

Обратите внимание: обычно о своей занятости говорят не те люди, которые тянут непрерывные смены в отделении интенсивной терапии или ежедневно ездят из пригорода в город как минимум на три работы – эти как раз не заняты, а устали. Изнурены. Выжаты намертво.
Это почти всегда люди, чья оплакиваемая занятость взвалена на самих себя: работа и обязательства взяты ими добровольно; тут же – «поощряемые» развивающие занятия для их детей. Такие люди заняты из-за собственных амбиций, или драйва, или беспокойства; из-за нездорового пристрастия быть заваленными делами, и трепета, что внезапно можно столкнуться с отсутствием дел.


Почти все, кого я знаю, заняты. Они тревожатся или испытывают вину, если не работают или не делают что-либо для продвижения своей работы. Они планируют заранее встречи с друзьями, как студенты со средним баллом 4.0 стремятся поступить на общественную работу, поскольку упоминание об этом украсит их заявление о приеме в колледж. Недавно я написал приятелю, спрашивая, не хочет ли он встретиться на этой неделе. Он ответил, что времени у него маловато, но если наметится что-то занятное, следует дать ему знать: возможно, он сумеет уйти с работы на пару часов раньше. Я хотел уточнить, что мой вопрос – не предварительная информация о будущем приглашении; это и есть приглашение. Но его занятость напоминала громкий шум, покрывая который он кричал мне. И я оставил попытки перекричать этот шум, отвечая моему приятелю.

Сейчас заняты даже дети, чье время расписано с точностью до получаса и поделено между уроками и внеклассными занятиями. Они возвращаются вечером домой такими же уставшими, как и взрослые.

Я принадлежал к поколению детей «с ключом на шее» [школьник, который предоставлен сам себе, пока родители на работе – Е.К.] и после полудня у меня было три часа совершенно неструктурированного, практически безнадзорного времени. Это время я использовал для всякой всячины: от чтения энциклопедии и создания анимированных фильмов до похода с друзьями в лес и швыряния комками грязи в глаза друг другу. Всё перечисленное обеспечило меня важными навыками и озарениями, которые оказываются полезными по сей день. Три свободных часа в день стали образцом того, как я хотел бы провести остаток жизни.

Нынешняя истерия — не необходимое или неизбежное состояние жизни. Это нечто, избранное нами, даже если было сделано лишь по молчаливому согласию.
Недавно я общался по скайпу с подругой, которую вытеснили из города высокие цены на аренду. Сейчас у нее артистическая студия в маленьком городке на юге Франции. Она рассказала, что впервые за долгие годы чувствует себя счастливой и расслабленной. У нее и сейчас есть работа, которую необходимо выполнять, но которая не поглощает весь день и весь мозг. Она говорит, что это похоже на студенческие годы. У нее много друзей, с которыми каждый вечер она ходит в кафе. У нее снова есть бойфренд. (Однажды она уныло подытожила свои свидания в Нью-Йорке: «Все слишком заняты и каждый уверен, что лучше заниматься делом»). То, что она ошибочно принимала за свойства своего характера (загнанная, раздраженная, беспокойная и печальная) оказалось просто разрушительным влиянием окружающей обстановки.
Дело не в том, что кто-то хочет так жить – не более, чем хочет быть частью дорожной пробки, или давящей толпы на стадионе, или жертвой иерархии жестокости в средней школе. Это то, к чему мы коллективно принуждаем друг друга.

Занятость служит экзистенциальным подбадриванием; укрытием от пустоты. Очевидно, что ваша жизнь не может быть глупой, тривиальной или бессмысленной, раз вы так заняты, загружены под завязку, раз вашего присутствия требуют каждый час каждого дня.

Я знал женщину, стажировавшуюся в одном журнале. Ей не позволялось куда-либо уходить во время ланча без уважительной причины. Это был развлекательный журнал, чей raison d’être [смысл, разумное основание для существования] устранился, когда кнопки «меню» появились на пульте дистанционного управления, поэтому сложно считать требование не выходить за пределы здания чем-то, кроме формы ведомственного самообмана.

Больше и больше людей в этой стране делают или производят нечто нематериальное, неосязаемое. Если вашу работу не совершает кот или боа конструктор в книжке Ричарда Скэрри*, то я вряд ли поверю в её полезность.
[*Richard McClure Scarry (1919 – 1994) – популярный американский детский писатель и художник. Автор серии книг под общим названием «Деловой город» (Busytown), где персонажи-животные действуют, словно люди. – Е.К.]
Я не могу удержаться от сомнений: вдруг наше историческое изнеможение — лишь способ скрыть тот факт, что бóльшая часть того, что мы делаем, не имеет значения?

(Тим Крейдер; фото via FB)

Я не занят. Я самый ленивый амбициозный человек, которого я знаю.
Подобно большинству писателей, я чувствую себя нечестивцем, не заслуживающим пережить хоть один день, в который я не пишу. Но также я чувствую, что четырех или пяти часов достаточно, чтобы отработать этот день моего пребывания на планете.

В лучшие из обычных дней моей жизни я пишу утром, отправляюсь на долгую велосипедную прогулку и бегаю по делам в полдень, а вечером встречаюсь с друзьями, читаю или смотрю кино. Это, как мне кажется, здравый и приятный темп дня. И если вы позвоните мне с вопросом, не могу ли я на весь день оставить работу, чтобы заскочить в Американское крыло Метрополитен-музея, или поглазеть на девушек в Центральном парке, или просто попить холодного мятного розового коктейля, я только спрошу: в котором часу встречаемся?

Но в последние несколько месяцев я, как-то незаметно и бессимптомно, становлюсь занятым по причине профессиональных обязательств. Впервые в жизни я могу, с непроницаемым лицом, говорить людям: Я слишком занят, чтобы сделать то или это (чего они от меня хотели). Я начал понимать, почему жалоба на занятость так нравится людям: она заставляет нас ощущать собственную важность, востребованность и чувство эксплуатируемого.
Но вообще-то я ненавижу быть занятым. Каждое утро мой ящик электронной почты полнился просьбами сделать что-то, чего я делать не хотел; или описаниями проблем, которые теперь я должен решать. Это становилось всё более несносным, пока наконец я не улетел в Засекреченное Место, откуда и пишу это эссе.

Здесь обязательства оставляют меня в покое. Здесь нет телевизора. Чтобы проверить электронную почту, мне надо ехать в библиотеку. За целую неделю я не вижу никого из знакомых. Я вдруг вспомнил, что бывают лютики, клопы и звёзды. Я читаю. И впервые за долгие месяцы я, наконец, всерьез начал писать. Трудно что-то сказать о жизни, не погрузившись с головой в этот мир. Но одновременно почти невозможно понять, что же за штука жизнь, не сбежав из этого мира.

Праздность – это не отпуск, не потакание своим слабостям, не порок. Она необходима мозгу так же, как витамин D телу. Лишенные безделья, мы страдаем ментальными недугами, столь же обезображивающими, как рахит. Пространство и покой, которыми дарит нас праздность, — непременное условие для возможности отойти в сторону и увидеть всю картину; провести неожиданные параллели и ждать необузданных ударов молнии в летний день, именуемых также вдохновением. Парадокс, но всё это необходимо для выполнения любой работы.

«Праздные мечтания часто составляют самую суть нашей деятельности», — написал Томас Пинчон (Thomas Pynchon) в своем эссе о лености*. Архимедова «Эврика» в ванной, ньютоново яблоко в саду, «Джекил и Хайд»** и бензольное кольцо***: история полна примерами озарений, явившихся во сне или в моменты праздности.

[*Очевидно, имеется в виду эссе К Тебе тянусь, о Диван мой, к Тебе.

**Шотландец Стивенсон увидел во сне преступника, который полностью менялся внешне и внутренне после того как принимал зелье. Так возник сюжет «Странной истории доктора Джекила и мистера Хайда».


*** В 1860-70-е годы, почти одновременно с Менделеевым, Фридрих фон Кекуле (Friedrich August Kekulé, 1829-1896), профессор химии, видел сон, который помог ему разгадать одну из первых моделей в органической химии, а именно циклическую молекулу бензола. Это переживание сильнейшим образом подействовало на Кекуле, настолько, что в 1890 году на съезде ученых он призывает: «Давайте научимся видеть сны, господа, и тогда, возможно, мы обретем истину». – Всемирная Книга сновидений: раскрытие тайн снов, Сарвананда Блустоун - Е.К.]

Всё вышеизложенное заставляет с удивлением гадать, не ответственны ли за бóльшее число великих идей, открытий и шедевров в истории бездельники, сачки и придурки, а не трудоголики?

«Цель будущего – полная безработица, чтобы мы могли играть. Поэтому мы должны разрушить нынешнюю политико-экономическую систему». Это может прозвучать как заявление обкурившегося марихуаной анархиста. На самом деле автор – Артур Кларк [(Arthur C. Clarke, 1917-2008), английский писатель, учёный, футуролог и изобретатель], который нашел время между погружениями с аквалангом и пинболом для написания научно-фантастического романа «Конец детства» (Childhood's End, 1953) и изобретения системы спутниковой связи.

Недавно мой коллега Тед Ролл (Ted Rall) в своей колонке предложил отделить доход от работы и выдавать каждому гражданину гарантированную зарплату. Звучит как заявление безумца, но, возможно, по истечении столетия это станет основным правом человека, наряду с уничтожением рабства, всеобщим избирательным правом и 8-часовым рабочим днем. Пуритане возвели работу в добродетель, забывая, что Бог создал её в качестве наказания.

Возможно, что если все станут вести себя так, как я, мир превратится в развалины. Но рискну предположить, что идеальная человеческая жизнь – это нечто среднее между моим наглым бездельничаньем и бесконечной маниакальной сутолокой остального мира. Моя роль – оказывать дурное влияние; роль ученика, который из-за окна классной комнаты в коридоре корчит рожи, пока вы сидите за партой, и провоцирует вас хоть разок выдумать отговорку, вырваться наружу и поиграть.

Моя собственная непоколебимая праздность, по большей части, – роскошь, а не добродетель. Но я, уже довольно давно, принял осознанное решение, выбрав время вместо денег, поскольку всегда отдавал себе отчет в том, что наилучшее на свете инвестирование моего ограниченного времени – проводить его с теми, кого я люблю.

Не исключено, что, лежа на смертном одре, я буду сожалеть о том, что не был более трудолюбив и не сказал всего, что следовало бы. Но на самом деле мне, скорее всего, захочется еще разок выпить пива с Крисом, совершить еще одну долгую прогулку с Меган, да от души посмеяться с Бойдом. Жизнь слишком коротка, чтобы быть занятым.

Перевод – Е. Кузьмина © http://elenakuzmina.blogspot.com/

Monday, September 15, 2014

Генри Луис Менкен: цитаты, афоризмы/ Henry Louis Mencken (1880-1956), quotes

В пантеоне славы крупнейших американских мыслителей XX в. Генри Менкен занимает особое место. Работы этого журналиста, оригинального публициста, литературного критика и филолога, оказали огромное влияние на общественно-политическую и научную мысль Соединенных Штатов.

...Менкен продолжает печататься в The Evening Sun, давая хлесткие комментарии о деятельности президентов Гардинга, Кулиджа, Гувера; о христианской науке и радикализме, о социальных стигматах, «сухом законе», цензуре, очковтирательстве, остеопатии [комплекс терапевтических методик] и хиропрактике, о противниках теории эволюции и невежественных представителях среднего класса. Эссе и статьи, хотя и писались для местных газет, получали национальное признание и заслужили Генри Менкену титул «балтиморский мудрец».

«Золотой (это прилагательное помягче, чем «желтый») век американской журналистики совпал с карьерой Менкена... Сегодня неистовый стиль Менкена и высказываемые с невозмутимым видом гиперболы очень сложны даже для “образованных” американцев, а для большинства — настоящий санскрит», — отмечает известный американский писатель, историк и публицист Гор Видал.
(см. биографическую справку)

Любое правительство, по своей сути, это заговор против лучшего, исключительного человека: единственная неизменная цель властей – подавить и искалечить его.
Самый опасный человек для любого государства – тот, кто способен сам докапываться до сути вещей, без оглядки на господствующие предрассудки и табу. Практически неизбежно такой человек приходит к выводу, что правительство, при котором он живет – бесчестное, безумное и нетерпимое, поэтому, если он романтик, такой человек пытается его изменить. Но даже не будучи сам по натуре склонен к романтике, он способен породить недовольство среди других романтиков.

All government, in its essence, is a conspiracy against the superior man: its one permanent object is to oppress him and cripple him.
The most dangerous man to any government is the man who is able to think things out for himself, without regard to the prevailing superstitions and taboos. Almost inevitably he comes to the conclusion that the government he lives under is dishonest, insane and intolerable, and so, if he is romantic, he tries to change it. And even if he is not romantic personally he is very apt to spread discontent among those who are.
- The Smart Set (December 1919)

*
Газета — это способ сделать невежественных еще невежественнее, а безумных — еще безумнее.

A newspaper is a device for making the ignorant more ignorant and the crazy crazier.

*
Зануда всегда уверен, уверенный всегда зануден.

It is the dull man who is always sure, and the sure man who is always dull.

*
Демократия – жалкая вера в коллективную мудрость индивидуального невежества. Никто в этом мире, насколько известно мне (а я годами проводил исследования и нанимал агентов себе в помощь) не терял денег из-за недооценки умственных способностей широкой массы простых людей. Как не терял правительственный пост по той же причине.

Democracy is a pathetic belief in the collective wisdom of individual ignorance. No one in this world, so far as I know—and I have researched the records for years, and employed agents to help me—has ever lost money by underestimating the intelligence of the great masses of the plain people. Nor has anyone ever lost public office thereby.

*
Демократия – подобие веселящего газа. Она ничего не излечивает, но неоспоримо унимает боль.

Democracy is a sort of laughing gas. It will not cure anything, perhaps, but it unquestionably stops the pain.

*
Демократия — искусство управления цирком из обезьяньей клетки.

Democracy is the art of running the circus from the monkey cage.

*
Демократия — теория, согласно которой простые люди знают, чего хотят, и заслуживают этого безо всякого снисхождения.

Democracy is the theory that the common people know what they want, and deserve to get it good and hard.

*
Слышишь, что кто-то разглагольствует о своей любви к родине, — знай: он ждет, что ему за это заплатят.

Whenever you hear a man speak of his love for his country, it is a sign that he expects to be paid for it.

*
Если кто-то требует от вас что-то сделать, а вы говорите «нет» и отказываетесь это сделать, то вас можно назвать свободным человеком.

If someone demands that you do something and you can say “no” and refuse to do it, then you are a free human being.

*
Женоненавистник — мужчина, который ненавидит женщин так же, как женщины ненавидят друг друга.

Misogynist — A man who hates women as much as women hate one another.

*
Женщинам трудно в этом мире. Их угнетают установленные мужчинами законы, созданные мужчинами социальные обычаи, мужской эгоизм, мания мужского превосходства. Единственное утешение женщин в том, что хотя и невозможно восторжествовать над мужчинами, всегда можно поработить и истязать одного из них.

Women have a hard time of it in this world. They are oppressed by man-made laws, man-made social customs, masculine egoism, the delusion of masculine superiority. Their one comfort is the assurance that, even though it may be impossible to prevail against man, it is always possible to enslave and torture a man.

*
Знаменитость — человек, которого знают многие из тех, кого сам он рад не знать.

A celebrity is one who is known to many persons he is glad he doesn't know.

*
Идеалист — человек, который, обнаружив, что роза пахнет лучше капусты, приходит к выводу, что и суп из роз будет вкуснее.

An idealist is one who, on noticing that roses smell better than a cabbage, concludes that it will also make better soup.

*
Из всех механизмов ухода от реальности наиболее результативный – смерть.

Of all escape mechanisms, death is the most efficient.

*
Историк — романист-неудачник.

Historian — An unsuccessful novelist.

*
Каждый порядочный человек стыдится правительства, при котором он живет.

Every decent man is ashamed of the government he lives under.

*
Моё дело – не прогноз, а диагноз. Я занимаюсь не терапевтическим лечением, а патологиями.

My business is not prognosis, but diagnosis. I am not engaged in therapeutics, but in pathology.

*
Следует уважать религию ближнего, но только в том смысле и в той мере, в какой мы уважаем его предположение, что жена его красива, а дети умны.

We must respect the other fellow's religion, but only in the sense and to the extent that we respect his theory that his wife is beautiful and his children smart.

*
Могильная плита — неприятное напоминание о том, кто забыт.

Tombstone — An ugly reminder of one who has been forgotten.

*
Надежда — патологическая вера в возможность невозможного.

Hope: A pathological belief in the occurrence of the impossible.

*
Ни один здоровый человек не доволен, в глубине души, своей судьбой. Его терзают мечты и видéния, как терзает ребенка мысль о такой форме существования, где он жил бы в кондитерской, имея два желудка.

No healthy man, in his secret heart, is content with his destiny. He is tortured by dreams and images as a child is tortured by the thought of a state of existence in which it would live in a candy store and have two stomachs.

*
Профессиональный политик — это профессионально бесчестный человек. Чтобы оказаться на верхушке власти политику приходится идти на столько компромиссов и испытывать столько унижений, что он становится неотличим от проститутки.

A professional politician is a professionally dishonorable man. In order to get anywhere near high office he has to make so many compromises and submit to so many humiliations that he becomes indistinguishable from a streetwalker.

*
Все профессиональные политики от всего сердца посвящают жизнь расточительству и коррупции. Они — враги любого приличного человека.

All professional politicians are dedicated wholeheartedly to waste and corruption. They are the enemies of every decent man.

*
В демократическом государстве одна партия тратит все силы на то, чтобы доказать, что другая партия неспособна управлять страной, — и обе преуспевают и оказываются правы...

Under democracy one party always devotes its chief energies to trying to prove that the other party is unfit to rule — and both commonly succeed, and are right...

*
Прогресс: процесс, в ходе которого человеческая раса избавилась от бакенбард, червеобразного отростка и Бога.

Progress: The process whereby the human race has got rid of whiskers, the vermiform appendix and God.
- A Book of Burlesques (1916)

*
Пуританство — навязчивый страх, что кто-то где-то может быть счастлив.

Puritanism: The haunting fear that someone, somewhere, may be happy.

*
Зависть — предположение, что у твоего ближнего вкуса не больше, чем у тебя.

Jealousy is the theory that some other fellow has just as little taste.

*
Совесть — это внутренний голос, предупреждающий о том, что в эту минуту тебя кто-то может видеть.

Conscience is the inner voice that warns us somebody may be looking.

*
Совесть — это теща, постоянно живущая в вашем доме.

Conscience is a mother-in-law whose visit never ends.

*
Теология — попытка объяснить непознаваемое, оперируя понятиями, которые вообще знать не стóит.

Theology — An effort to explain the unknowable by putting it into terms of the not worth knowing.

*
Объяснения существуют; они были во все времена. Всегда есть широко известное решение для любой человеческой проблемы — чёткое, убедительное и ошибочное.

Explanations exist; they have existed for all time; there is always a well-known solution to every human problem — neat, plausible, and wrong.

*
Церковь — место, где джентльмены, никогда не бывавшие в раю, хвастают им перед людьми, которые никогда туда не попадут.

A church is a place in which gentlemen who have never been to heaven brag about it to persons who will never get there.

*
По сути, цивилизация становится всё слезливее, сентиментальнее и истеричнее, особенно при демократии, когда вырождается в не более чем поединок психов. Цель практической политики в том, чтобы поддерживать толпу в состоянии тревоги (отсюда требование защитить население) посредством запугивания бесконечной чередой страшилищ, большинство из которых воображаемые.

Civilization, in fact, grows more and more maudlin and hysterical; especially under democracy it tends to degenerate into a mere combat of crazes; the whole aim of practical politics is to keep the populace alarmed (and hence clamorous to be led to safety) by menacing it with an endless series of hobgoblins, most of them imaginary.

*
Циник — человек, который, почуяв запах цветов, оглядывается вокруг в поисках гроба.

A cynic is a man who, when he smells flowers, looks around for a coffin.

*
Чем старше становлюсь, тем крепче моё недоверие к привычной доктрине, гласящей, что с возрастом мудреешь.

The older I grow the more I distrust the familiar doctrine that age brings wisdom.

*
Легенда – ложь, достигшая достоинства старости.

Legend: A lie that has attained the dignity of age.

*
Создатель – комедиант, чья публика боится смеяться.

Creator — A comedian whose audience is afraid to laugh.

*
Вопрос: Если, по-вашему, столь многое в США достойно презрения, то почему вы живете здесь?
Ответ: А почему люди ходят в зоопарк?

Q: If you find so much that is unworthy of reverence in the United States, then why do you live here?
A: Why do men go to zoos?

*
В сердце каждого неверующего таится тревожное чувство, что в конце концов после смерти он может очнуться и оказаться бессмертным. Это его кара за отсутствие веры. Это ад для агностика.

In every unbeliever's heart there is an uneasy feeling that, after all, he may awake after death and find himself immortal. This is his punishment for his unbelief. This is the agnostic's Hell.

*
Раньше я часто спорил, говоря, что поэт, которому больше 30 лет – это просто ребенок-переросток. Теперь начинаю подозревать, что в этом утверждении есть толика истины.

I have often argued that a poet more than thirty years old is simply an overgrown child. I begin to suspect that there may be some truth in it.

*
По моим подсчетам почти 90% представителей человеческой расы проводят жизнь без единой свежей мысли. То есть, им в голову приходят лишь идеи, которые уже осеняли тысячи людей до них. Наверное, общество, состоящее из личностей, каждая из которых способна на оригинальные мысли, было бы невыносимым. Оно бы обезумело от обилия идей. Обычное человеческое общество мало тревожат оригинальные мыслители. Если вдруг один такой появляется, средний гражданин проявляет признаки смятения и негодования. Новую идею он может воспринять только если её перевести на приблизительный язык знакомых ему понятий. Этот перевод – одна из главных функций политиков, не говоря уже о журналистах. Они посвящают себя обесцениванию идей, предложенных наилучшими из людей. Подобное унижение и фальсификация достойны порицания, но, очевидно, необходимы для поддержания мира на плаву.

My guess is that well over eighty per cent of the human race goes through life without ever having a single original thought. That is to say, they never think anything that has not been thought before, and by thousands.
A society made up of individuals who were all capable of original thought would probably be unendurable. The pressure of ideas would simply drive it frantic. The normal human society is very little troubled by them. Whenever a new one appears the average man displays signs of dismay and resentment. The only way he can take in such a new idea is by translating it crudely into terms of more familiar ideas. That translation is one of the chief functions of politicians, not to mention journalists. They devote themselves largely to debasing the ideas launched by their betters. This debasement is intellectually reprehensible, but probably necessary to carry on the business of the world.

*
Человеческая жизнь в основе своей – комедия. Даже житейские трагедии часто кажутся зрителю комичными, и нередко в них действительно есть для жертвы нечто забавное. Счастье состоит в том, чтобы уметь обнаруживать и наслаждаться комичным. Человек, умеющий смеяться, хотя бы над самим собой, не бывает несчастен.

Human life is basically a comedy. Even its tragedies often seem comic to the spectator, and not infrequently they actually have comic touches to the victim. Happiness probably consists largely in the capacity to detect and relish them. A man who can laugh, if only at himself, is never really miserable.

*
Равенство перед законом, скорее всего, навечно недостижимо. Это благородный идеал, но он не может быть воплощен, поскольку люди в этом мире ценят не права, а привилегии.

Equality before the law is probably forever inattainable. It is a noble ideal, but it can never be realized, for what men value in this world is not rights but privileges.

*
Есть люди, которые слишком много читают: библиобибули. Я знаю некоторых, они постоянно опьянены книгами, так же, как другие бывают пьяны от виски или от религии. Они бредут по этому занимательнейшему и дразнящему из миров в тумане, ничего не видя и не слыша.

There are people who read too much: the bibliobibuli. I know some who are constantly drunk on books, as other men are drunk on whiskey or religion. They wander through this most diverting and stimulating of worlds in a haze, seeing nothing and hearing nothing.

*
Невозможно представить вселенную, которой управляет мудрый, справедливый и всемогущий Бог, но легко вообразить, что ею руководит совет богов. Если такой совет и правда существует, то действует он совершенно так же, как совет директоров в прогорающей корпорации.

It is impossible to imagine the universe run by a wise, just and omnipotent God, but it is quite easy to imagine it run by a board of gods. If such a board actually exists it operates precisely like the board of a corporation that is losing money.

источник; источник

Перевод – Е. Кузьмина © http://elenakuzmina.blogspot.com/

Friday, September 12, 2014

Отсрочка приговора/ Reprieve - By Tim Kreider

источник: Reprieve - By Tim Kreider
Автор: Тим Крейдер
2 июня 2009

Четырнадцать лет назад меня ударили ножом в горло. Это долгая история и не она составляет предмет моего эссе. Важно то, что после моего неудачного убийства я целый год не был несчастлив.

(фото source)

Фраза Уинстона Черчилля о радостном оживлении после того, как в тебя безрезультатно выстрелили, совершенно справедлива. [букв. "Nothing in life is so exhilarating as to be shot at without result."] Мне вспомнился старый рассказ Рэя Брэдбери, в котором человек нашел чудодейственную машину, позволявшую ему снова и снова переживать собственную смерть, столько угодно раз — в столкновениях локомотивов, в разбитых гоночных автомобилях, во взрывающихся ракетах, — пока он не очистился от беспричинной вины и подсознательного влечения к смерти, прощенный и свободный, наконец живой. [см. цитатник - Е.К.]

Я не утверждаю, что всё это время пребывал в непрерывной эйфории. Просто в этот благодатный период ничто не задевало и не угнетало меня. То ужасное, чего я всегда боялся для себя, наконец произошло. Я решил, что на какое-то время избавился от неприятностей. В параллельной вселенной лишь два миллиметра в сторону (расстояние между кинжалом и моей сонной артерией), и я плыл бы домой не в пассажирском, а в грузовом трюме. Всё случившееся со мной было словно выигрыш в лотерее.

Я начал варить моё собственное вино из одуванчиков в большом амишском кувшине. Я слушал поп-хиты, такие дурацкие, что не рискну привести их названия в печатном виде. У меня появился странный новый смех, сохранившийся до сегодняшнего дня — громкий, сиплый лай, поднимающийся из глубин под диафрагмой и вынуждающий посетителей баров и ресторанов настороженно всматриваться в мою сторону, удостоверяясь, что я не собираюсь начать стрельбу по окружающим.

Я хотел бы порекомендовать каждому подобный жизненный опыт. Банально, но факт: именно поэтому люди на досуге взыскивают волнующих переживаний, от безобидного источника адреналина вроде американских горок до суицидальных попыток со страховочными сетками вроде банджи-джампинга [прыжок с большой высоты с эластичным тросом, обвязанным вокруг щиколотки]. Подвох в том, что для получения полного эффекта человек должен испытывать серьезные сомнения, что он выживет. Здесь лучшим вариантом решения будет наём некомпетентного ассистента.

Одно из сводящих с ума извращений человеческой психологии: мы замечаем, что живем, только когда нам напоминают, что мы можем умереть. Сродни тому, что ты начинаешь ценить своих подружек, только когда они становятся бывшими.
Я видел, как, в более яркой и длительной форме, такое произошло с моим отцом, когда он был неизлечимо болен, а после его смерти – с моей матерью: почти буквальное просветление, легкомысленное равнодушие к глупой каждодневной чепухе, которая поглощает большинство из нас, разрушая нашу жизнь. Во время болезни отца один сосед по той или иной причине подал на него в суд. Но если мы пытались заговорить с отцом об этом «важном» деле, он лишь принимался напевать старые песенки вроде «Птичка в золоченой клетке» дрожащим стариковским фальцетом. Когда моя мать, ныне руководитель в своей церкви, видит людей, которые пререкаются и ссорятся по мелочам, она напоминает им (уверен, очень дипломатично) о необходимости сконцентрироваться на более глобальных ситуациях.

Конечно, это длилось не долго. Нельзя всю жизнь испытывать благодарность за то, что живешь, как нельзя вечно оставаться страстно влюбленным — или вечно горевать, если на то пошло. Время вынуждает всех нас предавать самих себя и возвращаться к бесполезным тяготам житья в этом мире. Менее чем через год ко мне начали подкрадываться всё те же каждодневные тревоги и страхи. Я с омерзением стал ловить себя на том, что ору в пробках, тестирую новые программы на компьютере, лежу без сна по ночам, размышляя, что из меня выйдет.

Раз в год, в годовщину моей поножовщины, я напоминаю себе, что это та самая бонусная жизнь, моя бесплатная прогулка. Но теперь, когда я вернулся к беспорядочному, грязному, нудному, изнурительному труду каждодневной жизни, мне приходится прикладывать невероятные усилия, чтобы видеть вещи в их, как я до сих пор убежден, подлинной перспективе. Умом я знаю, что все важные и срочные пункты наших ментальных списков (налоги, починка автомобиля, карьера, новости) — просто идиотский гвалт, а по-настоящему важно лишь время, проведенное с теми, кого любишь. Просто трудно помнить об этом, когда полетел жёсткий диск.

Я не был обрадован, когда несколько лет назад прочел о психологических исследованиях, доказавших, что большинство людей после взлетов и падений, вызванных внешними обстоятельствами, неизбежно возвращаются к исходному эмоциональному уровню. Тебе нравится думать, что вечер, когда тебя едва не убили, останется важнейшим опытом, навсегда изменившим твою жизнь. Но на самом деле это было менее болезненно и вызвало меньше серьезных размышлений, чем некоторые из пережитых мной разрывов отношений. Если уж на то пошло, пережитое почти-убийство лишь усиливает иллюзию, что в истории моей жизни умирать будут только второстепенные персонажи, тогда как я сам, главный герой и тот, от чьего лица ведется повествование, всегда выживу. Я продемонстрировал впечатляющую устойчивость перед лицом ценных житейских уроков, и главное, чему я, кажется, научился — тому, что я не способен почерпнуть урок из какого бы то ни было жизненного опыта.

Я не знаю, почему мы более серьезно воспринимаем наихудшие, а не наилучшие наши настроения, приписывая бóльшую ясность депрессии, а не эйфории. Теперь легко зачеркнуть тот год, как некий сомнительный, истерический кайф, вроде того, что вы бы испытали, когда вас подрезало такси. Но можно попытаться взглянуть на это как на проблеск благодати, подобной откровению, осенившему меня в детстве, когда впервые в жизни я летел на самолете: прорвавшись сквозь завесу туч, ты понимаешь, что над преходящими шквалами и унынием открывается сфера вечного солнечного сияния, такого ослепительно яркого, что приходится зажмуриться. Зрелище, которое стóит запомнить и взять с собой, когда снова нырнешь под облака, в ограниченную, гнетуще-тягостную юрисдикцию местных погодных условий.

*
Заметка от Тима Крейдера (4 июня 2009)
источник: A Note from Tim Kreider

[В ответ на читательскую реакцию: в комментариях к вышеприведенной статье люди благодарят автора и пишут о похожем опыте: когда после удачных операций излечивались от рака, или о других околосмертных переживаниях – и испытывали, кто дольше, кто меньше, эйфорию острого восприятия и радости жизни – Е.К.]

Для меня большая честь узнать, что статья «Отсрочка приговора» нашла отклик у столь многих людей, переживших травмы и утраты, совершенно несоизмеримые с описанным мною несчастным случаем. Если написанное мной на эту тему принесло вам утешение или дало возможность с новой точки зрения оценить ваш опыт, то заслуга тут, скорее, в восприимчивости и проницательности читателей.

Само собой разумеется, мой жизненный опыт и реакции идиосинкразические, присущие только мне, никаких притязаний на всеобщность или, еще менее, на нечто вроде мудрости.

Я не писал об обстоятельствах моего ранения, поскольку они не относятся к делу.

*
Из интервью Тима Крейдера (from Kreider's interview):

Мне только что исполнилось 28 лет, и я был на острове Крит. Я провожал воинственно настроенную пьяную девицу из бара в молодежное общежитие. Она была агрессивной, но симпатичной пьяной. По дороге к нам пристал некто тоже агрессивно-пьяный. Он был из Македонии и начал орать на нас по-гречески. Я не говорил на греческом, но провел достаточно времени в барах Балтимора, чтобы понимать универсальный язык воинственных пьянчуг: он хотел завязать с нами драку.

Не знаю, может, он превратно истолковал ситуацию и решил, что я тащу девицу куда-то против её воли. Я действительно это делал, но с наилучшими намерениями: я хотел честно-благородно отвести её домой, уложить спать и мирно вернуться к возлияниям в баре. Но девица уселась посреди дороги и отказывалась идти дальше. Наконец я убедил её, что положение действительно опасное, и вытолкал вперед. Я затащил нас обоих в старую мечеть времен оккупации Крита мавританцами, где как раз заканчивался концерт. Я решил, что там мы в безопасности. Но тот парень нагнал нас, ударил меня ножом в горло и удрал. Я никогда его больше не видел. Мне показалось, что в меня угодил разряд молнии. Страшные минут 10-15 мне казалось, что я истеку кровью. Потом появилась «скорая», и при виде профессионалов я почувствовал облегчение: «Ладно, я продержался, а теперь я в их руках, так что если умру, это будет не моя вина». Мне сделали операцию, и через пару дней я пришел в себя и был в порядке. Приятно было обнаружить, что я все еще жив. Я пережил довольно острый приступ экзистенциального страха, и на какое-то время после этого значительно повеселел.

Перевод – Е. Кузьмина © http://elenakuzmina.blogspot.com/

Tuesday, September 09, 2014

Время и бутылка/ Time and the Bottle - Tim Kreider

источник: Time and the Bottle
Тим Крейдер/ By Tim Kreider
30-03-2009

Годы безудержных возлияний примерно совпали с периодом моей юности. Оглядываясь назад мне трудно определить, чего из этих двух мне сейчас по-настоящему не хватает.

Взаимосвязь между этими двумя — не просто на уровне павловских условных рефлексов. Пьянство и молодость спаяны беспечной безответственностью и иллюзией безграничности времени. И молодой и пьяный, оба пользуются врéменной передышкой, которая освобождает от гнетущего, не проходящего чувства долга, разрушающего львиную долю нашей жизни; от беспокойства, что вместо этого нам следовало бы делать что-то созидательное и продуктивное. Это запретный вкус украденного времени, времени, сознательно и весело промотанного. Его не зря называют растраченным понапрасну [англ. слово “wasted” имеет одним из значений «находящийся в сильном опьянении (алкогольном или наркотическом)» - Е.К.].

Конечно, время ни для кого не останавливается. Алкоголь просто помогает забыть об этом. Вроде того, как он согревает человека, покуда тот не замерзнет насмерть. Алкоголь столь же безболезненно вычеркивает годы, как часы. Твои 20 лет превращаются в 30, совсем так же, как если бы ты взглянул на часы, показывающие 20:30 — ночь молода, всё время мира в твоем распоряжении! — и вдруг оказывается, что это последний звонок.

Я проснулся и обнаружил, что мне за 40 почти так же, как просыпался в 10 вечера, дезориентированный, на диванах у друзей. Я не чувствовал себя человеком среднего возраста — я лишь чувствовал, что моя молодость длилась гораздо дольше, чем у большинства людей. Подобный стиль жизни оставляет также заметные прогалины в твоем резюме. Теперь я жалею, что никогда не удирал в школе с уроков: возможно, тогда меня не подмывало бы прогулять ближайшие 20 лет моей жизни. Оказывается, что ты волен прожигать свою жизнь, как тебе заблагорассудится, – но только всё равно придется выдержать выпускной экзамен.

Меня немного шокирует всё то время, которое я потерял. Но с другой стороны, трата времени не была каким-то непредвиденным побочным эффектом; это было частью веселья. Разумеется, было. Если бы пьянство не было таким веселым времяпрепровождением, оно не было бы такой распространенной и чудовищной проблемой.

Покуда ответственные люди прокладывали себе путь вверх по карьерной лестнице, мы с друзьями проводили дни, поедая устриц, выпивая кувшины нектара и пива и хохоча – до тех пор, пока не падали на веранду с видом на Чесапикский залив. Действительно, не бывает пьянства более приятного, чем пьянство дневное, когда светит солнышко, в барах нет дилетантов, а послеполуденное время простирается перед тобой словно летние каникулы. Ликующее соучастие тебя и твоих пьяных приятелей выливается в отменное решение о неосмотрительном «еще по одной», которое сопровождается четким осознанием того, что этот день вы теряете. Вы почти физически чувствуете, как в этот момент с ваших плеч снимается некий груз — хотя и знаете, что позднее вас придавит пуще прежнего. Мы, помнится, возглашали тост: «Джентльмены, наша жизнь невероятно прекрасна!»

Больше я так не пью. Мои давние приятели-выпивохи пали жертвами обычных трагедий: карьера, семейная жизнь, выплата кредитов, дети. По мере замедления моего метаболизма, соотношение «веселье против похмелья» становится всё более невыгодным. Я был скандализирован открытием, что алкоголь – успокоительное средство. Я не скучаю по временам, когда вырубался со стаканом в руках, или когда мне рассказывали, как я веселился, или когда дни напролет я чувствовал себя обессилевшим и жалким. Иметь ясную голову оказалось новинкой столь экстраординарной, что это напоминает действие нового наркотика, замедленного и интригующего.

Но выпивка была также оправданием для того, чтобы восемь часов подряд праздно просиживать за оживленной беседой с друзьями. И я до сих пор не убежден, что для применения нашего времени на этой планете существует способ лучше. Позже, в эти более воздержанные годы, я напоминаю шекспировского Генри после того, как умер Фальстаф. Кажется, что оставив позади разгульную молодость, я освободил в жизни место для таких понятий, как достоинство, честь и даже великие свершения — но помимо этого кажется иногда, будто лучшее, счастливейшее и наиболее человеческое исчезло из этого мира.

Не так давно я отпраздновал 42-й день рождения. Вечер с друзьями начался цивилизованно, по-взрослому: с бельгийского эля и готовых блюд китайской кухни на вынос. А вот ночь перетекла в нечто постыдное, ребячливое и незрелое, когда один из моих друзей, возраст которого отражали цифры, противоположные моим, настоял на том, чтобы я отправился с ним в бар, где бесплатно напиваются в дни рождения его патроны. Бар оказался из разряда тех, где я теперь не бываю, а когда-то провел 800 тысяч часов: темная и шумная забегаловка с дешевой выпивкой, громким рок-н-роллом и промозглыми, испещренными надписями туалетными кабинками. Друг заказал мне пойло под названием «автомобильная взрывчатка», которое благодаря хитроумной и пагубной алхимии на вкус напоминало безобидный молочный шейк, а на самом деле состояло их трех разных нейротоксинов. Мы выбивали из музыкального автомата песни Ван Хален, Митлофа и рок-группы Чарли Дэниэлз Бэнд. Под покровом темноты мы агрессивно играли в воздушный хоккей. Мы боролись на руках с девицами. Казалось, мне снова 24. Жизнь была невероятно прекрасна.

На следующее утро было похмелье и 42 года.

Перевод – Е. Кузьмина © http://elenakuzmina.blogspot.com/

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...